Хотя при выборе героев Джеймс действует с размахом — от Коко Шанель до Чеслава Милоша, — он не очень посвящает нас в свой принцип отбора. Возможно, этот принцип сродни тому, который применял Исайя Берлин или редакторы старого «Партизан ревью». Чтобы заслужить его восхищение, надо на время проверки явить приверженность либеральным принципам. А для порицания сморозить такую чудовищную нелепицу, чтобы (перефразируя Оруэлла) повестись на нее мог лишь интеллектуал. Поэтому большинство кандидатов позаимствованы из тощей галереи XX века с сильным упором на его жуткую середину: кровожадные годы, когда, как выражается Джеймс в статье о Манесе Шпербере, «столкнулись лавины Европы». И даже те немногие, кого, как Гегеля и Пруста, миновала участь испить чашу сего приговора благодаря раннему рождению, представлены в отблеске его ретроспективы. Единственно возможным эпиграфом ко всей книге можно поставить слова итальянского прокурора Вирджинио Роньони, который без излишних карательных мер вел дело «Красных бригад» в 80-е годы: «Сколь бы ни была больна демократическая система, терроризм ее не исцеляет, а убивает. Демократия исцеляется лишь демократией».
Подобного рода банальность вряд ли привлечет массу интеллектуалов. В действительности она навевает скуку и отвращение столь многим из них, что они предпочитают трескучие оправдания насилия. А потому намерения Джеймса можно описать и как попытку апологии скучного и показа того, насколько жизнеспособны и красивы были разумные формулировки Раймона Арона в сравнении со всеохватными разглагольствованиями Жан-Поль Сартра, сбивающими с толку. Дело может показаться пустяковым — много ли надо отваги для защиты жизненно важного центра? — однако Джеймс при этом всячески стремится избежать центристских клише и максимально печется о стиле.
В статье «Как следует и как не следует писать о Ленине» Аласдер Макинтайр заявил, что один из самых непростительных исторических грехов — всепрощенчество. Не желая или не в силах представить себе ситуацию в 1905 или 1917 году, лучше придерживать свои наивные рассуждения при себе.
В целом Джеймс с задачей справился. Он понимает, почему Эрнст Юнгер, будучи немецким националистом, симпатизировал Гитлеру, а следовательно, видит, где Юнгер ошибался. Допускает, что харизма у Фиделя Кастро была, да сплыла. Не просто утверждает, что Лешек Колаковский оказался во многом прав в отношении Польши и коммунизма, но и пишет относительно его «Основных направлений марксизма»:
«[Крючок протягивается] от жизни самого Маркса до тех решающих лет после смерти Сталина, когда наваждение, подрастерявшее энергию после вычета своей кошмарной составляющей, уже демонстрирует признаки угасания, по меньшей мере в Европе».
Предложение ударное, особенно вторая часть, а заключительная часть о Европе (возможно, достаточно неуклюже притачанная) показывает, что Джеймс вернулся к aperçu[160] и подумал о нем в свете событий в Чили и Южной Африке.
Джеймс умеет найти и выделить броскую фразу. Наблюдение Альбера Камю из «Бунтующего человека» о «тиранах, произносящих монологи над миллионом одиночек» позволяет ему уместно поразмышлять о роли отчаянной скуки в аппарате тоталитаризма. Отдельные миниатюрные портреты фактически служат поводом для ремарок. Генрих Гейне дает возможность поговорить об ужасающем росте культа звезд. В рассказ об Уильяме Хэзлитте вкраплен отличный отрывок о важности (и редкости) великодушия литературных соперников с уместным упоминанием Одена и Йейтса. Размышление о Георге Кристофе Лихтенберге переходит в рассуждение о разочарованиях современной порнографии. А очерк, посвященный Ивлину Во, — в научное исследование об употреблении обособленных обстоятельств[161] (в том числе и Энтони Поуэллом).
Есть случайные повторы: Джеймс (чей отец, австралиец, погиб в войне на Тихом океане) трижды нападает на Гора Видала за убежденность в том, что Франклин Рузвельт намеренно спровоцировал Перл-Харбор, однако, говоря попутно о современных японских правых, называет их не как принято «ревизионистами», а куда лучше — «рецидивистами». Есть и курьезы: Джеймс упрекает Беатрис Поттер за сокрытие в «Повести о поросенке Блэнде» страшной правды о беконе, хотя любому школьнику известна воистину инфернальная безжалостность писательницы к человеку и другим хищникам, особенно в «Повести о мистере Тоде» и «Кролике Питере». Вспоминается острота Г. Л. Менкена: «Ангел-хранитель над его лбом не дает просочиться трюмным водам сознания из тайных дневников на публичную страницу». (В данном случае вполне простительно было бы слово «обычно».)