Стараясь воздать должное этой антологии, я рискую представить ее эклектичнее, чем она есть. Спроси Джеймса, где и когда ему хотелось родиться, он выбрал бы Центральную Европу первой трети XX века — безвозвратно канувшую вселенную богемных философских кафе, еврейских ученых и художников. Среди них Петер Альтенберг и Карл Краус, которым он завидует, ни на секунду, впрочем, не переставая задаваться вопросом (что должно и каждому из нас), а как бы с приходом нацистов повел бы себя сам. Еще один его золотой стандарт — русская и французская литературная оппозиция, приправленная горсточкой таких, как Робер Бразийак, чьи таланты привели их к неразрывной связи с хозяевами положения.
Объединяющий принцип сборника — феминизм. Он значим для Джеймса и сам по себе, и в качестве правомерной антитезы и отрицания идеологического мышления, ибо, «не признаваемый ни одной идеологией, феминизм взыскует беспристрастного суда». Джеймс прославляет и оплакивает участь Анны Ахматовой и Надежды Мандельштам — не пишет, к моему сожалению, о Розе Люксембург — и вызывает из забвения таких менее известных героинь, как Геда Ковали, Рикарда Хух и безупречную красу немецкой антифашистской подпольной группы «Белая роза» Софи Шолль. Книга посвящена и памяти Шолль, и ныне живущим Айаан Али Хирси, Аун Сан Су Чжи и Ингрид Бетанкур. Мужчины, плохо обращавшиеся, эксплуатировавшие или недостаточно ценившие женщин, неизменно удостаиваются рыцарственной порки, особенно несладко и по заслугам достается тут Райнеру Мария Рильке. И Джеймс явственно дает нам понять, насколько его исторические примеры современны и актуальны в свете наблюдаемых нами издевательств над женщинами, творимых нынешним исламистским тоталитаризмом.
Одно из привлекательнейших достоинств Джеймса-критика состоит в том, что он, кажется, и в самом деле любит хвалить людей. (Ранний сборник его стихов даже назывался «Письма поклонника».) Однако в своей щедрости он порой берет через край, а потому неубедителен: уместно ли так писать о Камю: «Боги пролили на него дождь успеха, но тот намочил лишь его плащ, но не его самого»? Или о Флобере: «Он искал в далеком прошлом, и поглядите! Нашел новый рассвет»?
Тем не менее многое можно простить человеку, способному начать абзац так: «Был ли Генрих Гейне Гретой Гарбо — вопрос спорный», или признаться, что годами без тени сомнения коверкал фамилию «Дега» и слово «эмпиреи». Вы разочаруетесь, если откроете «Культурную амнезию» в надежде отыскать лазейку в интеллектуалы, но, читая ее как повесть о пути самоучки в наставники, вы получите истинное удовольствие.
Гертруда Белл — женщина, создавшая Ирак[162]
На обложке этой книги помещена эффектная фотография, сделанная в марте 1921 года, в последний день Каирской конференции по Ближнему Востоку. На фоне Сфинкса, верхом на верблюдах Гертруда Белл, а по бокам — Уинстон Черчилль и Т. Э. Лоуренс. Вид у нее уверенный и довольный, и, возможно, не только потому, что восседать на верблюде для нее привычнее, чем для большинства других, но и потому, что буквально пару часов назад она поспособствовала рождению новой страны, которая получит название Ирак.
Фотография особенно символична, поскольку немалую часть жизни Белл провела зажатой между Черчиллем и Лоуренсом. И если бы не одержимость Черчилля идеей отвратительной экспедиции союзников в Галлиполи, она, вероятнее всего, вышла бы замуж за молодого человека по имени Дик Даути-Уайли, геройски погибшего на этом засушливом и тернистом полуострове. А не победи турки в Галлиполи, англичанам не пришлось бы поднимать против них арабского восстания и вербовать штат идеалистически настроенных арабистов переменчивого нрава. И наконец, не окажись Черчилль в качестве послевоенного министра по делам колоний вынужденным создавать экономические системы и заниматься поиском арабских лидеров, которым Великобритания могла бы передать власть, не было бы Ирака.
Как пишет в этой волнующе содержательной книге Джорджина Хауэлл, все идеалистически настроенные арабисты из спешно сформированного британцами «Арабского бюро», были объективно принуждены лгать. Они знали, что обещания арабским племенам о предоставлении независимости после войны в обмен на союз против турок раздавались не для того, чтобы их выполнять. Как известно, эта нечестность сломила Лоуренса, впавшего в угрюмость, замкнувшегося в себе и сменившего фамилию на Шоу. Но не Гертруду Белл, понявшую, что какую-то часть обещаний удастся сдержать, и поспособствовавшую смене названия Месопотамия на Ирак.
162
Рецензия на книгу Джорджины Хауэлл «Гертруда Белл: Королева пустыни, основательница государств».