Я горел нетерпением стать первым автором, который увидит вновь смонтированные фигуры, панно и фризы. Профессор Димитриос Пандермалис, директор музея, встретил меня на верхнем этаже галереи и показал концентрическую экспозицию, в которой скульптура фронтона расположена ближе всего к окнам, метопы горельефа — выше уровня головы (они предназначались для рассматривания снизу), и, наконец, фриз идет по самой дальней стене на уровне глаз. В любой момент вы можете повернуть голову и посмотреть туда, на архитектурный контекст, для которого столь вдохновенно были изваяны оригиналы. Наконец-то можно будет увидеть здание и принадлежащие ему основные артефакты в одном месте и в один день.
Британцы могут продолжить с достойным лучшего применения упорством цепляться за то, что так грубо отняли. Другие же музеи и галереи Европы уже продемонстрировали художническую солидарность и вернули Афинам награбленное в те годы, когда Греция была беззащитна. Профессор Пандермалис гордо показал мне изящную мраморную голову юноши, несущего поднос, великолепно встающую в пятое панно северного фриза. Ее любезно передали в дар из коллекции Ватикана. Стопа богини Артемиды с фриза с изображением собрания олимпийских богов предоставлена Музеем Салинаса в Палермо. Из Гейдельберга привезена другая нога, на сей раз юноши, играющего на лире, как раз бывшая недостающей частью панно номер восемь. Может быть, эти акты культурного великодушия и дань художественной целостности тоже способны «создать прецедент»?
А поскольку ожидание подобного прецедента может слишком затянуться, Новому музею Акрополя пришла счастливая идея выставить собственные оригинальные скульптуры с красиво выполненными копиями лондонских. Это производит двойной эффект: позволяет идти за фризом вдоль четырех стен основной «целлы»[185] и проследить за тем, как разворачивается скульптурное повествование (тут неожиданно замечаешь «мычащего тельца» из «Оды к греческой вазе» Китса). И вызывает естественное желание увидеть завершение подлинного воссоединения. Итак, вместо опустошения или ослабления музея, этот спор привел к создания нового музея, предназначенного стать в ряд лучших галерей Европы. И, безусловно, в один прекрасный день будет достигнуто соглашение о правильном поступке в отношении самого «правильного» здания в мире.
Эдвард Кеннеди — песнь искупления
К тому времени, как я открыл воскресный номер «Нью-Йорк таймс» и наткнулся на рекламу во всю полосу, я успел настолько утратить восприимчивость и притерпеться, что до меня не сразу дошел гротеск. На практически пустом пространстве листа красовалась фраза: «Работа идет, продолжается наше общее дело, надежда жива, а мечта не умрет никогда». И имя политика, однажды зачитавшего ее вслух. Мне это показалось абсолютно в русле решимости американских средств массовой информации не сдаваться до тех пор, пока последнее дитя в стране, если не в мире, не пролопочет слова Боба Шрума[186] наизусть. Внизу страницы, буквами помельче, был набран наказ: «Давайте подхватим оставленное им наследие веры в людей и веры в ту работу, которую еще предстоит сделать». С 26 августа подобных велеречивых призывов прозвучало уже более чем достаточно. И наконец, в самом низу стоял логотип компании «Ливайс» и тупой слоган: «Иди вперед». (Зачем? Размножаться? Ведь все Кеннеди знали в этом толк.)
От бездумного и бесконечного повторения обычные слова начинают утрачивать свое исконное основное значение. «Мечта» сегодня расплылась уже до полной бессодержательности, практически так же, как при немалом содействии Барака Обамы, и «надежда». (В субботу я дважды услышал отчетливо произнесенные в конце католической заупокойной службы слова «верная и несомненная надежда на воскресение». Если это что и означает, то отнюдь не уверенность в воскресении, а лишь несомненность надежды на него.)
К одним из многочисленных чудовищных аспектов «наследия» Кеннеди принадлежит уже не разжимаемая сегодня хватка политиков-знаменитостей, подчисток имиджа, постановочности и «эстафетной» риторики в целом. Начало этого пути ярко представлено на одной из показанных в дни траура архивных пленок. В 1962 году, хотя семья сделала, казалось бы, все, чтобы обеспечить место в сенате от Массачусетса[187], на демократических праймериз Эдвард Кеннеди (как полагаю для себя единственно уместным называть этого человека, поскольку лично его не знал) столкнулся с жестким и красноречивым оппонентом Эдвардом Дж. Маккормаком, генеральным прокурором штата. На старой видеозаписи Маккормак прохаживается насчет отставания от семейного обоза и цепляния за фалды, как вдруг в глазах Кеннеди вспыхивает огонек, и он, блефуя, заявляет, что эти выборы никак не скажутся на его влиянии в Вашингтоне, а заботит его исключительно «судьба» народа Массачусетса. Как только раздаются дешевые аплодисменты, и Маккормак понимает, что расклад изменился не в его пользу, вы почти физически ощущаете пробегающую по лицу наследственного уже почти сенатора мысль: «Это слишком легко».