40 лет бились за свободу, а утвердились — как зеницу ока берегли ее. 20 лет держались, несмотря на оскорбления, восстания племен, даже отпадение их. Только бы удержать мир, так дорого доставшийся, только бы успеть расцвести государством. На западе в это время согдийцы вместе с тюргешами уже отражали арабов, И все-таки через 20 лет все погибло…
Дочь Тоньюкука положила державу к ногам своего любовника, рассорила народ, родила месть, в потекла кровь по Степи. Кутлуга нет, Тоньюкука нет. Кюль-тегина нет. Остался только 80-летний Кули-чур, никем ни разу в жизни не побежденный. И видит он, как лезут на его ослабевший народ со всех сторон карлуки.
Собрав последние силы, кидается он в бой, этот старик лев, и… не может победить. Не может спасти народ, опускается сам под ноги врагу, закрыв голову руками: лучше быть затоптанным, чем видеть гибель дела всей своей жизни.
И сев на коня, бросился он в атаку, — кричит камень на Орхоне —
победил, победил,
конь погиб, еще, сев на другого…. войско он вел, карлуки… к карлукам пойдя… еще… карлуки.
До своего дома довел он войну.
Карлуки сели на коней, с таким войском…
Гнедой…
Карлуки… карлуки…
Эльтебер[44]… эль[45] взял, сына жен его…
Мёртвые его так били…
К врагам ОДИН он бросился в атаку,
вошел а массу войска
и был задавлен до смерти[46].
{Сохранена оригинальная верстка. Psychedelic}
Вею историю народа ашина записал на камне Йоллыг, внук Кутлуга, в поставил его в 732 году на могиле 40-летнего Кюль-тегина, на реке Орхон. Карлуки и уйгуры начали тотальное истребление голубы к тюрков — потомков тюркютов ашина. Их ловили и убивали, как волков. Не осталось ни одного, кто мог бы поднять знамя с золотой волчьей головой. Собрав последних оставшихся в живых, старуха Побег, дочь Тоньюкука, привела их в Китай, где они и растворились.
Что осталось от неимоверных усилий князя ашина, запертого в 439 году в Наньшаньских горах? Думал ли он тогда, что все кончится старухой, которая в Китай же, (от кого Ашина и спасал тогда свой народ) обратно его приведет? Думала ли три юности — Кутлуг, Тоньюкук и Кули-чур, поднимавшие народ против сытости в чужой земле, что так все кончится? Думал ли Кюль-тегин, сделавший из своей жизни щит народу, что, так все кончится?
Лежит теперь его глиняная голова в траве, засыпаемая землей, около Орхонского камня, разбитого уйгурами, и только ветер читает слова, написанные Йоллыгом, оплывают они пылью, тиной, забвением.
Остались от всех этих неимоверных усилий лишь поспи, тягучие, надрывающее сердце, которые поют в Бухаре караханиды, потомки карлукских племен чигиль и ягма. И Ибн Сина мучительно вслушивается в них, ищет в горькой их правде ответ, на свои мысли, всматривается в один и тот же узор на попонах, поясах, сумах, ножнах, колчанах, настойчиво наносимый материнской руной, и вспоминает свою сказку из детства. Только теперь она звучит по-другому:
Солнце — Стень, родина, дом.
К солнцу летит гусь, на крыльях которого Алпамыш писал письмо из плена, — это душа Ката, Кутлуга, тоскующих в Китае, но Степи, душа всех тюркютов.
Красавица — Китай, дипломатия, ссорящая братьев.
Разбитое трещиной лицо — предавшие. Стень хан Жангар, дочь Тоньюкука Побег.
Конь — традиция, дух предков, единственное, что может снасти.
Человек на коне с солнцем в руках — Ашина в Наньшаньских горах, подвиг трех юношей: Кутлуга, Тоньюкука и Кули-чура, подвиг Кюль-тегина и Йоллыга, который не на крыльях гуся, на камне — навечно на писал об истине, выстраданной его народом.
На Западе, в Согде, тюркюты ашина (династическая линия) продержались до первого Саманида Исмаила, народ же тюркютский почти весь исчез. Верховодил теперь всеми в Согде «десятистрельный тюркский народ», поочередно выделяющий из себя то карлуков, то дулу, то нушиби, то тюргешей.
Бухарские ашины шли от побочной династической линии. У Наршахи Ибн Сина читает: в 674-м году умер Бидун, который построил Арк и повесил на воротах Железную плиту со своим именем. Наршахи видел эту плиту в Х веке. 15 лет после Бидуна правила его жена Кабадж, оставшаяся с малолетним сыном Тах-шадом. В ее правление и приходят первые арабы.