Восседавший, вздрогнул Тимир.
Тесным ему показался мир.
Глядя, едва не ослеп эмир,
Кровью глаза его налились,
Чёрные думы в душе поднялись:
«Вижу теперь, что он — богатырь,
Всю захватил он степную ширь.
Ставка его — моей грозней,
Чёрный стяг Чингиза над ней.
Чёрный стяг, осенивший рать,
Дюжине воинов не поднять,
Вьючным верблюдам, чьё двадцать — число,
Чёрный стяг поднять тяжело».
Возвышаясь над ширью степной,
Хан Токтамыш восседал так:
На котёл с холодной водой
Приказал поставить думбак.
Били воины в барабан,
Возбуждали воинский стан.
Тут же сидел батыр Кыпчак:
Тридцать девять богатырей
Одолел этот бий-смельчак!
Токтамыш восседал, возгордясь,
Токтамыш хохотал, развалясь,
Чаши своих расширял он глаз,
Тимир-шаха бойцы не раз
Собирались удар нанести,
А пришлось назад отойти.
Шах-Тимир из рода Бырлас
Посинел, стал губы кусать:
«Оказалось, — злился Хромец,—
Токтамыша один боец
Сорока моих стоит бойцов —
Знаменитейших храбрецов.
Оказалось, эта земля —
Та земля, где погибель моя».
Убоявшись, Тимир трепетал,
Испугавшись, молитву читал,
То вставал, то садился шах,
А в глазах — тревога и страх.
Красный солнечный шар погас.
Выплыл месяц в вечерний час.
В свой шатёр удалился шах,
Неохота ни пить, ни есть,
То он справа пробует сесть,
То он слева пробует сесть,
Голова тревогой полна,
Шаху нет ни покоя, ни сна.
Пробуждается утром трава,
Разливается дня синева.
Там, где близко святой Сарай,
Где Великой степи благодать,
Зашумела татарская рать.
Ставку ханскую утвердив
И майдан в степи оградив,
Начала похлёбку варить:
Десять тысяч наполнив котлов,
Разожгла десять тысяч костров,
А голоса всё шумней и шумней.
Стяг Чингиза взметнула рать:
Крепкоруких пятнадцать мужей
Были не в силах его поднять.
Вьючным верблюдам, чьё двадцать — число,
Стяг Чингиза поднять тяжело.
Был подвешен, столь же тяжёл,
Со студёной водою котёл.
Вот сурная заслушался дол,
Зазвенели в утренний час
Чангкубыз[75] златоглавый и саз.
Оглушили воинский стан
Маленький и большой барабан.
Из Чингизова дома хан,—
Токтамыш на престоле воссел,
Озирая степной предел.
На другой восседал стороне,
На могучем белом слоне
Шах-Тимир, готовый к войне.
Появился на быстром коне,
Равном лиственнице по вышине,
На средине майдана Кыпчак,
Заставляя землю дрожать.
«Кто остался майдан держать?» —
Вопросил с тревогой в очах,
Полководцев своих Тимир-Шах.
Приподнявшись, направо взглянул.
Приподнявшись, налево взглянул
И бойцов он увидел, и мулл,
Всех объял, — увидел он, — страх.
Вспыхнул внутри Тимир-Шах,
Мнилось, пламя его сожжёт,
А снаружи он посинел,
Превратился в холодный лёд.
Он вспомнил свои дела:
«В Самарканде — да знают все —
Я мечетей воздвиг купола.
Я мечетями и медресе
Разукрасил свою Бухару.
Воевал в холода и в жару
Семьдесят ханов я убил,
Семьдесят городов истребил.
Семьдесят мне исполнилось лет.
Где же мои смельчаки? Их нет.
Где бойцы, внушавшие страх?
Утонули в холодных котлах,
Там опухают их сердца,—
Ни одного нет храбреца.
Если начал войну Токтамыш,
Разве перед ним устоишь?»
Тимир-Шаха объял испуг,
Чёрным, как уголь, стал он вдруг.
ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ
О том, как Идегей бился с войском хана Токтамыша.
Молвил — и вот что произошло.
Тучей небо заволокло,
Тьма от чёрной тучи взвилась,
С небесами земля слилась,
Небо разверзлось, земля затряслась.
Молния огненная зажглась,
Возглашая, что Тенгри-Бог
Это яркое пламя зажёг,
Ханы смотрели, окаменев,
Будто увидели божий гнев.
В ужасе прижались войска,
Им казалось: гибель близка.
Пыль взметнулась со всех сторон.
Поднялись пятьдесят знамён:
Так, пятьдесят тысяч бойцов
Возглавляя, пришёл Идегей,