ЖЕНА: [Выходит из себя, взорвавшись.] Ой, заткнись! Заткнись! Просто заткнись! Время всегда одно и то же! Нам теперь не сдвинуться! Мы застряли на этих ступенях, в этой ночи, на веки вечные! [ЖЕНА снова начинает рыдать. МУЖ тоже прячет лицо в ладонях.] ТОМАС БЕККЕТ: [Понуро и обреченно.] Так значит, чистилище. Но молвили вы, что оне допрежь живы?
БЕККЕТТ: И снова – кажется, это зависит от точки зрения.
Они живы там, в своем времени, как и мы – в своем. Можно сказать, все уже мертвы, всегда. Как сказала эта женщина, мы все застряли. Возможно, все – и хорошее, и плохое – происходит с нами веки вечные. Разве это не рай и ад, которым грозят пасторы?
ТОМАС БЕККЕТ: Колико устрашающая мысль. Я льстил себя надеждою на лучшее.
ДЖОН КЛЭР: Я боялся худшего! Если это означает, что первая жена Мэри вновь будет со мной, то все тяготы жизни будут нипочем – и это само по себе уже есть рай.
БЕККЕТТ: Не говорю, что я в это верю. Я просто делаю выводы. Отец девушки, о которой я рассказывал, Джеймс Джойс – помню, как он мне говорил о своем интересе к мысли Успенского[166] – думаю, ее можно назвать «великим повторением жизни». Это оказало немалое влияние на вечный день в Дублине, который в различной степени фигурирует в его великих романах.
ТОМАС БЕККЕТ: Боле и боле лелею я надежды, что сие есмь лишь сон дивности необычайной и что – не ища уязвить вас – вы лишь плоды воображения моего. Должно статься, это не иначе как ночной морок, наведенный моими опасениями, что обидел я короля и наша прочная дружба не претерпит сего оскорбленья.
БЕККЕТТ: Ну, признаюсь, я сам сперва так думал. Какой-то сон – это самое разумное объяснение, но раз я не придерживаюсь толкований профессора Фрейда, не могу придумать, к чему мне снится этот скверный разговор об инцесте. И я пока даже не начинал задумываться, как во все это укладываются всякие святые и писатели, о которых я не вспоминал годами. Озадачивает безмерно, и не могу сказать, что мне это приятно.
ТОМАС БЕККЕТ: [Глядя на пару на ступенях.] Сей грех ключит их в раздоре? Муж оный возлежал с дщерью?
ДЖОН КЛЭР: В деревне это бывает чаще, чем можно подумать.
БЕККЕТТ: Да и в городах не сказать, что намного лучше. Женщина, о которой я рассказывал, Лючия, – кое-кто думает, что ее поведение началось с того же, с инцеста и всего вытекающего.
ДЖОН КЛЭР: [В шоке.] Ее отец – которого, по вашим словам, зовут Джеймс Джойс, как и отца моей Мэри, – повинен в тех же преступлениях?
БЕККЕТТ: О нет, не он. Он перед ней благоговел. Для нее он писал, и о ней. Наверное, он мог о ней думать в этом ключе, но если и пытался ее коснуться, то только в прозе – щекотал в интимных местах фразой-другой, поглаживал грудь в подтексте. Нет, в физическом смысле преступник – если в этом есть хотя бы доля правды – ее брат.
ТОМАС БЕККЕТ: В мои дни сие заклеймили бы грехом… хоть лишь на словах. Верю, за закрытыми дверями это деется повсюду.
ДЖОН КЛЭР: Хотя я и согласен, что это прискорбное дело, но я знал многих, кто грешил с братом или сестрой, и ничего худого не вышло.
БЕККЕТТ: Ну, Лючия была совсем молода, когда это случилось – если вообще случилось.
ДЖОН КЛЭР: Но мы уже условились, что ваши взгляды на подходящий возраст могут разниться со взглядами былых времен.
БЕККЕТТ: Если я прав, Лючии было десять.
ТОМАС БЕККЕТ: Ежели речь не о королевской семье, то возраст сей и в мои дни почли бы незрелым.
ДЖОН КЛЭР: [Довольно робко.] Вот как? Тогда могу представить, что это усугубляет инцест.
ТОМАС БЕККЕТ: Однако из всех прочих грехов он не почитается за смертный, а при чтении Библии я нашел мнения о нем весьма туманными.
БЕККЕТТ: Я готов съесть шляпу, если о нем не отзываются самым неблагоприятным образом где-то в книге Левит.
ТОМАС БЕККЕТ: Истина сие, но что же думать о неслыханной милости, Лоту уделенной, когда он с дщерями бежал из Содома и Гоморры?
БЕККЕТТ: Мне казалось, что Богу, как мужчине, стало совестно, что он превратил жену бедолаги в соляной столб. Вполне возможно, он подумал, что должен этому вашему Лоту, и решил, что хотя бы разок для разнообразия может посмотреть на грех сквозь пальцы. ТОМАС БЕККЕТ: Толкованье диковинное, но…
ДЖОН КЛЭР: Знаете, а я всегда считал Эдем загадкой, которая вполне подкрепляет ваши доводы.
ТОМАС БЕККЕТ: О чем вы глаголете?
ДЖОН КЛЭР: Ну, Каин и Авель. Мне казалось вполне очевидным, что даже если бы Господь наградил Адама и Еву не двумя сыновьями, а сыном и дочерью, непристойной любви в семье было бы не избежать. В Эдеме она бы распустилась пышнее, чем, скажем, в каком-нибудь Гринс-Нортоне, если только я чего-то не принял в рассмотрение. Возможно, вашу подругу и несчастное дитя этой горемычный четы гложет то, что на самом деле можно назвать неотъемлемой частью нашей жизни с самого происхождения в Небесном саду.
166