– Ну, я, э-э… я был вчера ночью в Абингтонском парке, на эстраде. Ты же знаешь, я люблю оттачивать актерское искусство. То есть я репетирую роли, чтобы быть готовым, если их предложат. Я выбрал как бы роль секретного агента, где сцена начинается с того, что я стою на эстраде, а потом по крику «Мотор» я как бы перескакиваю через перила и приземляюсь по-кошачьи на траву. Озираюсь, вглядываюсь в тьму, а потом растворяюсь в тенях.
Уорренша только уставилась на него, с недоверием хлопая жуткими глазищами.
– И ты ударился ногой?
– Нет-нет, все прошло идеально, но они попросили еще дубль. И на второй попытке, когда я перескакивал, нога зацепилась за перила.
На ее лице разыгралась поножовщина между жалостью и презрением, где из-за угла выглядывал шок и ни черта не торопился их разнимать.
– «Они»? – она уставилась на него, как на неожиданного гостя в чашке Петри. – «Они попросили еще дубль»? Киношники в твоей голове, Боб, попросили еще дубль. Это ты мне пытаешься сказать?
Да, это и пытался, и прямым текстом говорил, и сейчас жалел об этом. Знание в руках нестабильной художницы – оружие. Возможно, оружие вроде пилочки для ногтей – не особо мужественное, но очень коварное, например если воткнуть в глаз. В результате Стадс оказался на милости Уорренши, и если он не разгадает дело Блейка, то его репутации конец. Обычный шантаж чистой воды. Только не такой уж чистый. И не обычный.
Он устало тянется за кожанкой, которая, рационализирует он, скажем, заменяет его обычный тренчкот, который прополаскивают от крови и алкоголя в химчистке плюс зашивают невидимыми швами многочисленные дырки от пуль.
– Моль, – так он отшутится, когда в химчистке спросят, откуда они. – Моль 38-го калибра.
Оставив секретарше короткую записку относительно предпочтений на ужин, Стадс выволакивает свой морально изувеченный остов на беспощадный свет и направляется к машине – или настоящие янки говорят «автомобиль»?
Двадцать минут спустя он вспоминает, откуда у него на лбу сетка морщин в виде карты «ИнтерСити» [173], пока с досадой проталкивается по очередному пандусу на уровень выше в забитом многоэтажном автопаркинге «Гросвенор-центр». Кто бы мог подумать, что в пятницу здесь бывает столько людей? Наконец он отыгрывает парковочное место, угрожающе вытаращившись на убеленную сединами старушку в «Ситроэне», и, когда расплачивается и предъявляется на выезде, съезжает на лифте в тиннитусный шум и шип нижнего этажа торгового центра. Стадс лавирует через расслабленный человеческий прибой, среди мамашек с хвостами на резинках, которые правят путь с потомством в экранированных колясках величавым церемониальным шагом по поблескивающей плитке с электрической подсветкой; между странно маргинальными и призрачными подростками, которые ограничиваются в своем бунте усмешкой, шерстяным джемпером и неоспариваемым узурпированием скамейки перед «Боди-шопом». Стадс кривит губу на бок в попытке передать все презрение, пока не замечает, что гуляющие шоперы поглядывают на него с тревогой, подумав, что он пострадал или поправляется от инсульта. Свернув направо из бормочущего пассажа в коридор, что раньше звался Лесной улицей, Стадс упрямо продвигается к свету за стеклянными дверями в конце прохода.
Розовый склон Абингтонской улицы кажется погруженным в уныние, несмотря на соцветия весеннего солнца, что вразброс прорывается через хлипкое облако. Некогда главная улица города, где гуляли все девчонки, теперь она словно смирилась с осознанием, что больше никому не сдалась. Не высовывается, не попадается на глаза и искренне надеется, что ее проглядят в грядущей волне сокращений. Она словно прячется со стыда от зоркого ока Стадса, как когда признаешь в какой-то потасканной шлюшке-наркоманке учительницу из первого класса – хотя ему и не выпадало такой невероятной встречи. Уж точно не с мисс Уиггинс. Твою-то мать. Теперь он жалеет, что представил. Настоящий частный сыщик, говорит Стадс себе, умеет придумывать такие хард-бойлд метафоры, от которых его самого потом не мутит. Размозженный череп как разбитая горчичница, например, – вот сравнение и по делу, и деликатное. А мисс Уиггинс на патруле вдоль оживленного перекрестка со слуховым аппаратом, в мини-юбке и героиновой отмене – совсем другое дело, и нестираемый образ так глубоко прожегся на коре мозга Стадса, что он уже даже не помнит, что эта чудовищная картина изначально символизировала. Ах да – Абингтонская улица. И как он дошел от нее до… неважно. Просто забудь. Сосредоточься на деле.