Он истощил свою стопку и уже скребыхал по дну из записей «Википедии» о Херви и Нортгемптонской школе для мальчиков, раскинувшись на траве церковного кладбища между редкими дневными ударами колокола. Ни одна из оставшихся статей не кажется Стадсу особенно многообещающей, и все же изучение обоих документов убедительно демонстрирует, как сильно может ошибаться человек. Первый – интернет-резюме Херви – в основном не дает Стадсу ничего, что бы он уже не знал из других источников, но прямо заявляет, что Херви не был кем-то там, о ком Уильям Блейк когда-то слышал и упомянул в единственной картине, – он один из двух главных духовных кумиров Блейка, где вторым оказался Эммануил Сведенборг. Изобретатель СВП и наперсник ангелов, который однажды заявил, что этим существам неведомо время, и чья пропавшая голова, по слухам, подпирала дозаторы в «Короне и Дельфине» [176], вместе с главным нортгемптонским фаталистом угодили в идеологически-генетическую смесь ламбетского паренька; стали его паранормальными родителями. Стадс вспоминает гравюру Блейка, которую изучал в библиотеке: одинокая человеческая фигура в нижней части изображения спиной к зрителю и скрытым лицом – к собравшимся над ним похоронным святым и ангелам, очевидно символизирует самого Херви, но в то же время из-за невидимых примет приобретает черты собирательного образа человека, замершего на грани мраморного загробья, где туберкулез, плоть и бренность не имеют значения: фигура на пороге смерти, отрицающая утрату и время. Или, возможно, Блейк просто не знал, как выглядит Херви, и в этом случае приобщенная к делу штриховая гравюра дает Стадсу небольшое преимущество перед блаженным бандитом Южного Лондона.
Взирающего с некачественно распечатанной картинки Херви можно принять за магистрата, если бы не отсутствие рассудительности в спокойных неподвижных глазах; если бы не легчайший намек на юмор в уголке чопорно поджатых губ. Гравировка контуров, подчеркивающая приятные черты деревенского пастора, – четкие линии, въевшиеся в сталь аквафорта с помощью азотной кислоты, – на размытой репродукции распадается в пуантилистскую пыль, хотя детали на коже все же видимы. У левого глаза искусно отображено что-то вроде бородавки – Стадсу это кажется особой приметой, – тогда как на правой скуле посажена родинка – или, судя по идеальному расположению в стиле Монро, какая-то искусственная косметическая мушка. Учитывая почти гордое отсутствие тщеславия, очевидное в выборе Херви своего места упокоения, Стадс думает, что последняя мысль – все же выстрел в молоко, но, что ни говори, от лица Херви остается впечатление ветрености или женственности, отчего гипотеза о мушке кажется почти что вероятной. Дело не в бинете, аллонже или как там называется эта чертовщина на голове у Херви на картинке, а в общей ауре мягкости и чуткости, которую он излучает.
Стадс вспоминает пассаж из недавнего чтения о периоде Херви в Оксфорде, где неоперившийся проповедник близко сошелся с другим новобранцем Святого клуба – неким Полом Орчардом. По одному имени видно, что парень тот еще фрукт [177]. Во время одного из периодических припадков недуга Херви в возрасте где-то двадцати пяти лет прожил два года с Орчардом в Стоук-Эбби в Девоншире, где они заключили договор, дав слово пристально присматривать за духовным благосостоянием друг друга. Может, это и не так откровенно, как амурное послание Норману Скотту от Джереми Торпа [178], но все же как будто говорит о мужской дружбе, зашедшей дальше совместных часов в барах и стрельбы по пивным банкам. В свете пожизненного холостяцкого существования в одном доме с матушкой и сестрой до самой скоропостижной бездыханной кончины у Стадса складывается впечатление о Херви как о человеке с определенными наклонностями, которые невозможно было выразить физически, а потому пришлось сублимировать в какой-то разгоряченной любви к Христу и христианскому братству. Он вряд ли притянет за уши, если предположит, что в манерах, как и в цветастом литературном стиле, Джеймс Херви был малость театрален.
176
178