Хотя улица Святого Петра продолжается и дальше между сравнительно новыми и по большей части простаивающими офисными зданиями до самой Школьной улицы, Стадс подумывает сделать крюк – по переулку Узкого Пальца к растерзанному остову бывшей Зеленой улицы – и подниматься уже оттуда. Вдруг там найдутся улики: отпечатки следов или свидетель, слишком запуганный, чтобы подать голос, какая-нибудь уцелевшая каменная кладка среди кирпичного шпона, которая станет осведомителем, если предложить правильный стимул. Сунув руки в высокие карманы куртки и оттопырив локти, как крылья додо, он опускается по рудиментарному переулку, на ходу мысленно раскрашивая свой эскизный портрет Джеймса Херви.
Как видится Стадсу, вероятнее всего, семилетний Херви приходил в школу каждое утро из Хардингстоуна пешком, наверняка без компании и по крайней мере полгода проделывая этот путь в глухой темноте. Он выдвигался из родной деревни, что спустя две сотни лет приобретет еще большую готическую славу благодаря имени Альфа Рауза – Убийцы с Горящей Машиной [179]. Мальчишка – возможно, уже тогда с тем же утонченным видом, теми же степенно поджатыми губками и приступами кашля, – семенил к старой Лондонской дороге по беспросветным проселкам без единой живой души, не считая внезапных сов. Там каждый будний день детства его встречал обезглавленный крест – один из каменных мемориалов, воздвигнутых Эдуардом Первым на каждом месте, где тело королевы Элеоноры касалось земли на долгом пути Темзой в Чаринг, – высокий и черный в предрассветной серости. Не успевала закрыться за маленьким Джимми Херви дверь родного дома, как религиозно настроенный и болезненный малыш сразу же окунался в мифологию древнего города, с вереей безголового монумента перед похоронной романтикой.
Затем долгий спуск по холму навстречу почерневшей городской массе внизу, все еще даже без газовых фонарей, и хрупкий школьник входит в вонючие тени Конца Святого Джеймса, где, чертыхаясь, грузят телеги и повозки выдернутые ни свет ни заря из теплых постелей купцы, окликая друг друга в потемках незнакомым говором. К нему в мечущемся свечном свете полуоборачиваются и прищуриваются взрослые плоские лица со странной сыпью, и доносится из ворот фырканье дымящихся, содрогающихся ломовых. С окоченевшими от холода розовыми пальчиками – кто знает, сколько книг под его щуплой детской рукой, – будущий фаталист должен был взобраться по горбу Западного моста, пока с каждым неохотным шагом перед ним неуловимо рассеивалась тьма ненаступившего дня, а под ногами было лишь слышно, но не видно вечную реку. На гребне, посреди моста, прежде чем встающее солнце спалит туман, перед ребенком в антиподе сумерек проступили бы руины замка – расстелившаяся мглистая груда валунов с истошными и мельтешащими пятнышками у беззубых стен, с культями ампутированных башен. Неужели это павшая твердыня Нортгемптона, ныне местный вокзал и магнит для проституток, была личиночной формой каждого последующего Отранто, каждого Горменгаста?
Оттуда с ускоряющей шаг детерминистской инерцией набожный недужный юнец сбегал со сколиозного моста на противоположный берег, попадал в Боро и переплетенный клубок улиц, башенок-поганок в ведьминских шляпах из меченой голубями черепицы. Затем – Лошадиная Ярмарка и церковь Святого Петра: обветренные контрфорсы украшены паясничающими саксонскими бесами, массовка Иеронима Босха разевает пасти из какого-то давно минувшего Судного дня. Через пару шагов – дом Хэзельриггов, где Кромвелю накануне Несби снилось неминуемое будущее Англии. Последний поворот направо, на Школьную улицу, приводил расцветающего певца кошмаров к месту его образования – теперь всего в одном левом повороте от Стадса на другом, нижнем конце той же самой улицы.
179