Она сделала паузу, чтобы набрать полную грудь, хотя не воздуха, а наркотиков.
– 1741 год – собирается консорциум бизнесменов. Среди них доктор Джонсон [194] – а это лишний раз подтверждает мою теорию, что все это, от Баньяна до Лючии Джойс, связано с развитием английского как визионерского языка. В общем, они покупают предприятие и из зернодробилки делают хлопкопрядильную фабрику.
Не зная, что такое «все это» и к чему здесь открыватель детского талька, Мик поджал губы и только кивал.
– К этому времени в Бирмингеме уже были хлопковые фабрики, там жернова двигали ослы, но на Дубильной улице оказалась первая механическая фабрика во всем мире. Так что у нас не только крестовые походы и кромвели. Промышленная революция началась в дальнем конце Зеленой улицы. Сам понимаешь, местное надомное производство развалилось, как кегли, и в новом веке так уже будет везде. На фабрике стояли три больших хлопковых станка, они работали круглосуточно и без работников, не считая детишек, которые подметали углы и присматривали, чтобы механизм не заклинило.
Мик слушал, только краем глаза отвлекаясь на коренастого крошечного человечка, взбирающегося к ним по Меловому переулку, с вихром белых волос в виде пенной шапки необычно бледного статута – словно пинта кукушкиных слюнок, которую сливают, когда меняют бочку. Мику казалось, что он уже где-то видел эту потеющую личность, и он наконец решил, что это депутат, который ведет колонку в газете. Кокки, правильно? Живет у Холма Черного Льва, это бы объяснило его появление в Меловом переулке. Приближаясь, мужчина удостоил Альму с ее братом неопределенно-обиженным взглядом из-за очков на носу. Даже не замечая его присутствия, Альма по-прежнему продолжала монолог.
– Потом – и вот тут слушай, это прекрасно. Адам Смит – тогда парень двадцати лет, экономист, – он то ли приезжает и видит фабрику, то ли где-то о ней слышит, как там станки пашут за себя и того парня, челноки жужжат туда-сюда, а рядом никого нет, будто работают призраки. Ему это нравится, он начинает рассказывать, что этой бешеной механической активностью как будто управляет огромная невидимая рука, какой-то промышленный Зевс, а не базовые принципы инженерии. Так всегда и бывает с новой наукой в религиозный век – как с холистическими производителями газировки, которые бредят про квантовую физику.
Мик, считавший и квантовую физику, и дорогую газировку равно неправдоподобными концепциями, наблюдал, как справа мимо ковыляет толстяк, как будто направляясь к слегка дымящимся яслям. Обычно безмятежные глаза из-за линз смерили парочку на церковном заборе с подозрением, особенно Альму, которую он наверняка узнал, пока шпарил мимо. Либо необеспокоенная его присутствием, либо просто не обратив внимания, та оживленно развивала мысль.
– И этот Адам Смит со случайной задумкой про невидимую руку, работающую с хлопковыми станками, решает взять ее в качестве центральной метафоры для капитализма свободного рынка без ограничений. Незачем регулировать банки или финансистов, когда есть незримый регулятор о пяти перстах, который почти как Бог и всегда проследит, чтобы денежные станки не заклинились и не запутались. В эту монетаристскую мистическую бредятину, вуду-экономику, поверил Рональд Рейган, а потом и дурочка из среднего класса Маргарет Тэтчер, и они с радостью отменили регуляцию большинства финансовых институтов. И вот почему существуют Боро – из-за идеи Адама Смита. Вот почему хрен знает сколько поколений нашей семьи стоит в очередь в туалет без единого ночного горшка дома, и вот почему все наши знакомые нищие. Ответ – в течении под мостом у Дубильной улицы. Оттуда все пошло, там молола первая темная, сатанинская мельница.
Где-то слева пролаяла собака, в окрестностях улицы Марии, – один раз, потом три, потом тишина. Не в первый раз с тех пор, как он встал этим утром, Мик почувствовал надвижение атмосферы странности. Что-то происходило, что-то пугающе определенное, знакомое. Это уже было раньше? Не что-то похожее, а конкретно эта ситуация, когда его ягодицы немеют от холода каменного забора, проникающего через тонкие штаны. Сперва один гав, потом три, потом тишина. Еще что-то про Пикассо – или этого еще не было? Барахтаясь в дежавю, он вдруг подумал, что сейчас Альма скажет про стеклянный футбол.
– Уорри, серьезно, Иерусалим – он везде, где есть нищие и обездоленные. Если Эйнштейн прав, тогда пространство и время – это одно и то же: как, не знаю, большой стеклянный футбол, причем американский, с мячом от регби, где в одном конце – Большой взрыв, а в другом – Большой хлопок, или что там будет. А все мгновения посередине, мгновения наших жизней – они вечны. Ничто не движется. Ничто не меняется, как пленка фильма, где все кадры зафиксированы на своем месте и не шелохнутся, пока по ним не пробежит проекторный луч нашего сознания, и тогда Чарли Чаплин сорвет котелок и обнимет девушку. А когда наши фильмы, наши жизни – когда они подходят к концу, не представляю, что остается нашему сознанию, кроме как вернуться к началу. Все в бесконечном повторе. Каждый момент вечен, а если это правда, то каждый последний человек – бессмертен. Каждая зона сноса – вечный Золотой город. Знаешь, если бы я догадалась вставить все это в программку или брошюрку для выставки, то, пожалуй, больше народу догадалось бы, про что там было. Ну, что уж теперь. Уже поздно. Что сделано, то сделано, причем раз и навсегда, снова и снова.