Женщины признают это. Вот почему некоторые из них считают меня опасным. Даже Эсме не раз говорила подобное, и миссис Корнелиус подтвердила мнение моей девочки. «Если б ты не был так глуп, ты был бы опасен». Она имела в виду, что причиной моих неудач зачастую становилась моя доброта. Миссис Корнелиус высоко ценила мои интеллектуальные способности.
Завоевательский пыл ослаб, и я провел некоторое время, читая моей маленькой девочке книги, обнаруженные нами на борту. Больше всего мне понравился английский перевод «Саламбо». Как прав был Кингсли Эмис[468], когда отмечал, что этот роман, а не «Мадам Бовари», стал шедевром Флобера. «Саламбо» гораздо эффектнее. Флобер прочитал сотни книг для работы над каждой главой. Подготовка же к созданию первого, куда более гнетущего романа была минимальной. Именно благодаря «Саламбо» мы с Эсме оценили всю глубину и сложность жизни Карфагена, хотя в те дни я был достаточно наивен, чтобы верить, что эта книга — только замечательная выдумка. О пророческих дарованиях Флобера доселе сказано слишком мало.
Мы едва одолели сто страниц до дня рождения Симэна. Эсме все чаще забирала книгу у меня из рук и целовала меня, предлагая провести время по-другому. Всегда оставаясь джентльменом, я не мог отказать ей, хотя наши разнообразные фантазии увлекали меня все меньше, а история француза интересовала все больше. Предчувствия не покидали меня. Ночью я курил киф Квелча, чтобы успокоить смятенное сердце. Я с осторожностью относился ко всем наркотикам, за исключением конкретных стимуляторов, но в течение некоторого времени находил особое удовольствие в том, что читал «Саламбо» на палубе корабля, который плыл вглубь Африки. Великолепные описания из книги повторялись в реальности. И гашиш усиливал эффект, реальностью созданный. Но всего этого еще не хватало, чтобы разогнать мои смутные страхи, уничтожить бесплотных призраков. Мое состояние напоминало мне худшие эпизоды из книги де Куинси[469]. Я вдыхал драгоценный воздух в окружении экзотических ароматных чудес и необычайных эротических ощущений, но в тени я то и дело замечал морду Козла; он моргал гранатовыми глазами и скалил пожелтевшие зубы; то был древний Козел, которого окружала аура зла. Я отчего-то вспомнил о Ермилове, о казачьем лагере и о той ночи, когда Бродманн видел меня и Гришенко. Эсме! Эсме! Маленькие зубки выгрызают мозг из моих костей. Они клеймят мою плоть; они ставят на меня двойную печать, печать смерти и печать позора. Все эти лагеря провоняли страхом. Я отказался становиться музельманом. Они сотворили худшее в Киеве, Орегоне и Ганнибале, в Асуане и Заксенхаузене[470]. Почти все они теперь мертвы, а я еще жив. Если бы я родился во времена эллинизма, то можно было бы сделать операцию, уничтожив последствия нелепого гигиенического решения моего отца, и тогда я оставил бы позади бессвязное и переполненное событиями прошлое, распутать все вымыслы и извращения которого заняло бы еще одну жизнь. Мое видение было ясным, откровенным видением будущего. Прошлое стало мне врагом. Я мог спасти всех нас, Эсме. Я мог показать тебе Рай. Неправда, что я — filius nullius[471]. Я в родстве с лучшими семействами России. Эти разрозненные великие семейства воплощают сердце и душу нашей страны. Я несу их тайны с собой. Я никогда не выдавал их. Ikh veys nit. Ikh bin dorshtik. Ikh bin hungerik. Ikh bin an Amerikaner. Vos iz dos? Ikh farshtey nit[472]. Я видел фильм о героях Киева. Он был создан в «Совколоре» на «совскоп», его снимал «соврежиссер» с «совактерами», и все же он передавал величие древних легенд, он рассказывал историю о нашей борьбе с грубыми ордами из Малой Азии. Я испытывал большое удовольствие от фильмов, пока не стало модно все время унижать зрителей. И они еще удивляются, куда подевалась аудитория! Почему их кинозалы превратились в залы для игры в лото! Они обвиняют публику, которая их избегает. В этом, по крайней мере, они правы. Кто в здравом уме, проведя долгий день на фабрике или офисе, сможет расслабиться в темном зале, видя слабый и полный неточностей рассказ о жизни в офисе или на фабрике? Не поймите меня неправильно: мюзикл, вестерн или романтический фильм — это фантазия, но разные новейшие мелодрамы — просто нереальные истории. В «Интернэшнл синема» на Вестбурн-Гроув я смотрел «Угловую комнату»[473]; действие разворачивалось в Ноттинг-Хилле. Зал потрясали раскаты хохота, когда люди замечали явные ошибки в деталях и декорациях. Подобно большинству зрителей, я ушел в середине фильма. Мы хотели, чтобы наши жизни стали легендой, а не просто ничтожной сентиментальной историей. Разве таков посыл «Большого побега»[474]?
468
469
470
473
474