— Он рановато натшал, — спокойно, с улыбкой заметила миссис Корнелиус. — Надеюсь, это ознатшает, тшто мы законтшим тоже пораньше. Скоро станет тшертовски жарко, Иван.
Потом, словно в ответ на вопли режиссера, у входа в долину раздался пронзительный стон — огромное облако пыли взметнулось вверх, затмевая солнце. Дети отскочили в сторону, точно завидев ифрита[492]. Стон сменился ревом, а затем хрипом, словно поблизости оказался лев; потом из песчаного вихря возник чудовищный «роллс-ройс» — такой я в последний раз видел на одесской дороге, когда мы отступали к морю. На этой машине не было маскировки, напротив — ало-желтый кузов ярко блестел, большой ибис парил над девизом «Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo»[493], начертанным изящным готическим шрифтом, а над головой ибиса размещались тонкие буквы: «Египетская универсальная кинокомпания». За рулем сидел сэр Рэнальф Ститон, за спиной которого двое слуг крепко держали обвязанный веревками саркофаг, неровно лежавший на заднем сиденье.
Машина затормозила, из-под огромных колес взлетела туча песка, едва не похоронив немецкий лагерь.
— Нет причин для волнения, благородные юноши и девицы, — заверил нас сэр Рэнальф, отряхнув костюм от бежевой пыли. — Я видел их здесь прежде. — Он на миг обернулся на туристов, сгрудившихся у разрушенных палаток. — Это всего лишь немчура. Ну, как полагаете? Разве она не красавица? Самая настоящая! Хотя я не уверен, что царица. Подойдет? Рабы прибудут отдельно.
Постучав тростью по саркофагу, маленький человек — почти поросенок из пантомимы в легком белом костюме — прошел по песку, чтобы помочь Эсме избавиться от осла, расцеловать ее в обе щеки и погладить по голове, а в это время миссис Корнелиус (спешившаяся с легкостью и изяществом Бака Джонса, готового вступить в бой со злобными противниками) заметила, ни к кому не обращаясь:
— Все в порядке, эта тшортова звезда свое истшо полутшит.
Если миссис Корнелиус хотела подтолкнуть меня к каким-нибудь действиям, то она потерпела неудачу. Я был потрясен и расстроен этим непристойным проявлением мелкой ревности и злости в женщине, суждения которой я обычно уважал превыше всех прочих. Когда она шагнула к профессору Квелчу, он почти в панике посмотрел на нее, а потом на сэра Рэнальфа. Миссис Корнелиус остановилась рядом с ним, очевидно, рассчитывая на моральную поддержку, но он уставился куда-то поверх ее плеча и виновато улыбнулся ожидавшему Ститону, которого подобное отношение явно удовлетворило. Я задумался, что заставило Квелча изменить мнение. Когда миссис Корнелиус, всячески демонстрируя отвращение, зашагала по песку в мою сторону, я также умиротворяюще улыбнулся нашему новому боссу. И в тот миг, предав миссис Корнелиус, я предал и самого себя.
Глава девятнадцатая
То, что вызывает у меня печаль, у нее вызывает ярость; но боль — одна и та же. Нам больно видеть, как люди уничтожают себя, лишают своих детей всякой надежды. «Ты не могешь спасти всех, Иван», — так говорит миссис Корнелиус. И все же я думал, что отыскал путь. «Они должны сами совершить свои ошибки», — замечает она. Иногда она страдает от той равнодушной терпимости, которая стала проклятием ее касты и которую средний класс идеализирует как величайшую ценность. Миф о британском чувстве честной игры — самое надежное средство сохранить статус-кво, поддержать элиту. Они говорят: если что-то сделано не так, люди будут жаловаться. Но все знают, что британцы жалуются только на погоду, которую никак не могут изменить, даже объединив усилия. И все же иногда погода их удивляет. У них остались мифы о снежной зиме и жарком лете, вычитанные из детских ежегодников. Они привыкли к тщеславию стоика, к тому, что страдание с нравственной точки зрения превыше удовольствия, — и теперь заперли самих себя в надежную тюрьму. Я это ясно вижу. Да любой может увидеть! Если я подмечаю правду — это не значит, что я коммунист! Легко определить болезнь, но намного труднее найти лекарство. Вот чего никогда не поймет ни одна из враждующих сторон. Я не дурак. Я знаю, что означает независимое положение в жизни. Люди не понимают боли и одиночества, присущих этому положению, не замечают презрения и оскорбительных угроз, которые приходится сносить. Не думаю, что это «вне морали», как говорят женщины. И не аморально тоже. Я — человек глубоко и тонко чувствующий. Только идиот не согласится с тем, что не всегда можно выбрать наилучший план действий. Почему политики постоянно конфликтуют? Нельзя решить все моральные дилеммы разом. Неужели я — единственный человек на земле, которому от природы свойственны терпимость и отсутствие предубеждений? Человек, который любит взвешивать все «за» и «против»?
493
Если небесных богов не склоню — Ахеронт я подвигну