У Джо осталось всего три польских злотых, когда воин-друз, стоявший на посту в переулке, вошел и встал по стойке «смирно» позади Джо.
Кажется, к вам вестовой, промычал бригадир.
Джо поднял голову, и воин-друз вручил ему визитную карточку с золотыми буквами. Джо только взглянул на нее и от удивления открыл глаза. Он выпрямился и негромко присвистнул.
Что такое? спросил кто-то.
Гос-споди.
Новый игрок? спросил один из русских.
Во имя Отца, Сына и Святого Духа.
Три новых игрока? спросил другой русский.
Уже поздно, промычал бригадир, но все равно, если у кого-то есть лишние деньги, место найдется, даже с избытком.
Джо присвистнул еще тише и постучал карточкой по столу, а потом откинулся на спинку стула и жадно облизнул губы.
Какая жалость, пробормотал он, что Мунк и Каир собрались и ушли. Хотел бы я сейчас посмотреть на их обалделые рожи.
Ну и? спросил кто-то.
Ну потрясен я, что вы на меня так уставились, протянул Джо. Я только хочу сказать, кто бы мог поверить, что этот тип осмелится вновь показаться здесь, проиграв огромные деньги в двадцать четвертом? Уж не я точно, я и представить себе такого не мог. Сидел прямо вот здесь, на вашем месте, господин бригадир, и с самым что ни на есть невозмутимым выражением лица проиграл три виллы в Будапеште и две в Вене, со всеми сокровищами, картинами и статуями без числа — настоящие дворцы, понимаете? Да что там, он швырнул на стол поместье с охотничьими угодьями в Чехии, целый лес в Богемии и хорватское озеро, в котором рыба не переводится, а все из-за двух тузов, представляете? Два туза! Так вот, он чертовски расточителен. Можно подумать, он бывший владелец Австро-Венгерской империи, и пожалуй, это недалеко от истины. А еще в ту ночь он не поскупился и поставил на карту инструменты.
Что? промычал бригадир.
Вот-вот, скрипки, виолончели и все такое. Того, что он проиграл, хватило бы на десяток струнных оркестров. Лично я не рискнул бы поставить даже жалкие два злотых на двух тузов в игре вроде нашей, но он просто удержу не знал. Он совсем голову теряет, как завидит хоть одного туза. У него, наверное, что-то навсегда повредилось в башке, если он решил вернуться в игру, ведь огребет-то он все то же самое.
Джо недоверчиво помотал головой. Все за столом наблюдали за ним. Он открыл жестянку ирландского масла и щелкнул пальцами. Воин-друз, следивший за порядком, подтащил к столу тяжелый бесформенный мешок. Джо порылся в нем — там оказалась холодная вареная картошка, — выбирая штучку себе по вкусу.
Кто же этот сумасшедший богач? спросил кто-то.
Джо разломил картофелину пополам, потыкал в нее пальцем и щедро намазал маслом.[36] Он попробовал, решил, что маслица стоит добавить, и принялся задумчиво жевать. Наконец он наклонился к слушателям и произнес заговорщическим шепотом.
Кто он, спрашиваете? Не хочу посеять ни в ком зерно тревоги — Господь ведает, у нас за столом попадаются всякие-разные мошенники и головорезы. Но этот парень — покруче будет, и если бы у меня шла сегодня карта, я бы поставил все против этого дуралея. Смекаете, о чем я? Когда он видит туза, то просто теряет всякий здравый смысл. Всегда ставит на туза, а на остальное и не смотрит. Сбрасывает по три короля в надежде получить хоть одного туза, вот что это за сумасброд. Конечно, это преступление — вот эдак швыряться деньгами, но он чертовски богат, так что ему все равно. Просто обрушивает на стол деньги, вроде как урожай оливок будущего года. Говорю вам, эх, если бы мне только сегодня везло.
Никто не пошевелился. В комнате стояла полная тишина. Джо шумно высморкался и изучил свой носовой платок. Он откусил еще кусочек холодной картофелины и начал жевать.
Какой шанс, пробормотал он с набитым ртом. Человек, который поставит такие деньжищи на двух одиноких тузов? Я рассказал об этом моему другу, монастырскому пекарю, и тот немедленно послал меня к мессе. Берегись, сказал он мне, твоя душа в смертельной опасности. Любой, кто так швыряется деньгами, наверняка продался дьяволу. Искушает бедные души грязными деньгами и низвергает их в бездну, вот что он делает. Иди-ка ты и хорошенько покайся, хотя обычной мессы тут будет маловато. Так сказал священник-пекарь, чтоб мне провалиться.
36