Легкие разрывались, умоляя дать передышку. Шанс на спасение только один — если Уильямс будет смотреть в противоположную сторону. Придется понадеяться на удачу. Я рванулся к поверхности, понимая, что получу либо еще один глоток жизни, либо пулю в голову. Повторялась ночная ситуация, с той разницей только, что меня было прекрасно видно и без прожектора. Я решил вынырнуть поближе к носу катера и попробовать укрыться за изгибом корпуса. Но, когда я начал подниматься к поверхности, катер вдруг резко развернулся и умчался на огромной скорости. Вынырнув, я успел заметить, как он летит по дуге на север, поднимая фонтан белой пены.
Сзади послышался шум моторов. Я повернулся и увидел идущий с востока пограничный катер. Он начал было поворачивать за Уильямсом, но тут разглядел меня и изменил курс. Я махнул рукой, и через несколько мгновений мне сбросили небольшой надувной плот. Я ухватился за него, и двое бодрых матросов втащили меня на борт.
Я попросил воды и стал пить, как бедуин, добравшийся до оазиса. Один из матросов — девушка — помог мне улечься, подложив под голову спасательный жилет. Я попытался сесть, но тут тело, которое так долго подвергалось непосильным нагрузкам, вдруг отказало. Я хотел заговорить, но не мог даже пошевелить губами, поэтому просто лежал, тяжело дыша. Затем солнце низверглось с небес и ударило меня по лицу. Осталась только темнота, и я с благодарностью погрузился в нее.
Я проснулся в изоляторе центра временного содержания «Кром». Об этом свидетельствовала вывеска на стене. Я находился в большой комнате с зелеными стенами, зарешеченными окнами и дюжиной кроватей, большинство из которых было занято. Солнце стояло еще достаточно высоко, и оконные решетки отбрасывали тень на белые простыни, закрывавшие меня ниже пояса. В левой руке торчал катетер, ведущий к капельнице. Там, куда была воткнута игла, саднило, но если не считать сухости во рту и головной боли, я чувствовал себя довольно неплохо — учитывая пережитую ночь.
Я только начал приподниматься, когда дверь отворилась и вошла медсестра в сопровождении двух людей в форме. Мужчины были пограничниками, и по выражениям их лиц становилось ясно, что они не с цветами ко мне явились. Один лет шестидесяти, с оплывшей фигурой водителя автобуса. Маленькие голубые глаза привыкли смотреть сурово. Другой слишком высок для своего веса, словно его специально растягивали в длину. На вид около тридцати, волосы цвета мокрого сена, рот забит жвачкой. Правый глаз косит, будто парень хочет заглянуть себе за спину. Выражением лица он пытался походить на напарника, но у него получалось неубедительно. Понятно было, что ему не терпится наводить ужас.
На обоих ремни со стандартным полицейским набором: пистолеты, наручники, баллончики перцового газа и резиновые дубинки. Они были готовы ко всему, кроме погони. Впрочем, я и так лежал, по рукам и ногам прикованный к стальным ножкам кровати.
У старшего на груди был жетон с фамилией Купер. Он вперил в меня угрожающий взгляд, призванный вселять страх в сердца незаконных иммигрантов. Поправив на бедрах ремень, он расставил ноги, как перед дракой в баре. Напарник в точности повторил его движение. Я не сомневался, кто ведет, когда они танцуют танго.
— Спросите, как его зовут, — обратился старший к сестре.
Его напарник молча стоял сзади, положив ладонь на рукоять пистолета и пережевывая жвачку с таким видом, словно это было частью его работы.
— Я не говорю по-испански, — ответила сестра.
Она прижала катетер стерильным тампоном и вытащила иглу.
— Не морочьте мне голову. Я же слышал. В конце концов, ваша фамилия Родригес.
— Cómo se llama,[8] придурок кубинский? — спросил молодой полицейский.
Я решил, что побуду латиноамериканцем, пока ситуация не прояснится, и сказал, что меня зовут Хуан. Сестра бросила на меня хитрый взгляд и чуть улыбнулась. Потом сунула мне в рот градусник, за что я был весьма ей признателен, поскольку мог помолчать. Молодой полицейский, на жетоне которого было написано «Эллис», присел на край кровати и шлепнул меня по ноге.
— Ты уже поправился, — сказал он. — Поедешь домой.
Они сняли с меня браслеты и дали оранжевый комбинезон, застиранный настолько, что ткань казалась серой. Потом сковали руки за спиной и повели по узкому коридору, где вдоль беленых стен через каждые несколько ярдов, как тире, стояли деревянные скамьи. Мы поднялись на следующий этаж, что потребовало напряжения всех моих сил, и попали в другой коридор со множеством дверей. Сделав несколько поворотов, мы остановились перед дверью со стеклянной табличкой, на которой золотыми буквами было выведено: «Инспектор Рубен Кортес». Купер открыл дверь и бесцеремонно втолкнул меня в помещение.