— Настоящий кирпич, — объяснял Травелер, показывая на желудок.
— Никогда не видел черных кирпичей, — говорил директор цирка, случайно посвященный в причину столь глубокой тоски.
— Он лежит у меня на душе из-за излишней оседлости. Подумать только, Феррагуто, а ведь были поэты, которые жаловались на то, что они heimatlos.[458]
— Лучше по-испански, че, — говорил директор, вздрогнув от обращения к нему по имени в этих драматических обстоятельствах.
— Не могу, шеф, — шептал Травелер, извиняясь таким образом за то, что назвал своего начальника по имени. — Прекрасные иностранные слова — это как оазис, как ступени наверх. Так мы не поедем в Коста-Рику? А в Панаму, где когда-то королевские галеоны?..[459] Гардель умер в Колумбии, шеф, в Колумбии!
— Нам не хватало только перечислений, че, — говорил директор, вынимая часы. — Я, пожалуй, пойду, а то моя Кука небось вся извелась.
Оставшись один, Травелер начинал думать о том, каковы вечера в Коннектикуте. Чтобы утешиться, он перебирал в памяти все хорошее, что было у него в жизни. Например, одно из таких хороших событий произошло утром 1940 года, когда он вошел в кабинет своего начальника в Министерстве по налогам и сборам со стаканом воды в руке. Он вышел оттуда уволенным, а начальник в это время промокал салфеткой лицо. Это относилось к хорошему, потому что как раз тогда его собирались повысить по службе, и еще хорошим было то, что он женился на Талите (хотя оба утверждали обратное), поскольку Талита с ее дипломом фармацевта была безоговорочно приговорена состариться среди лейкопластырей, а Травелер зашел в аптеку купить свечей от бронхита, и в тот момент, когда она объясняла ему, как ими пользоваться, любовь вспенилась в нем, как шампунь под душем. Травелер даже утверждал, что влюбился в Талиту именно тогда, когда она, опустив глаза, пыталась объяснить, почему свечи действуют наиболее эффективно после опорожнения кишечника, а не до того.
— Бедненький, — говорила Талита, когда они об этом вспоминали. — Ты прекрасно все понимал, но прикидывался дурачком, чтобы я тебе подольше объясняла.
— Фармацевт всегда на службе истины, даже если дело касается самых интимных вещей. Если б ты знала, с каким волнением я в тот вечер ставил себе первую свечу, после разговора с тобой. Она была огромная и зеленая.
— Эвкалиптовая, — говорила Талита. — Радуйся, что я не всучила тебе одну из тех, от которых за двадцать метров несет чесноком.
Но порой они грустили, смутно понимая, что еще раз изо всех сил пытались отогнать тоску, вечно обуревающую аргентинцев, забыть про свою не богатую событиями жизнь. (А что значит «небогатая событиями»? Смутное ощущение тяжести в желудке, тот самый черный кирпич, что и всегда.)
Талита рассказывает о тоске Травелера сеньоре де Гутуссо:
— Она находит на него во время сиесты, как будто идет откуда-то из плевры.
— Должно быть, внутреннее воспаление, — говорит сеньора де Гутуссо. — Черная болезнь называется.
— Это болезнь души, сеньора. Мой муж поэт, поверьте мне.
Запершись в туалете и уткнувшись в полотенце, Травелер плачет от смеха.
— Может, у него аллергия какая? Мой малыш Витор, видите, он играет среди цветов мальвы и сам как цветочек, разве не так, так вот, когда у него бывает аллергия на сельдерей, он делается похожим на Квазимодо.[460] Его карие глазенки совсем заплывают, ротик раздувается, как у жабы, иной раз пальцы на ногах раздвинуть не может.
— Раздвигать пальцы на ногах не так уж обязательно, — говорит Талита.
Из туалета слышатся сдавленные хрипы Травелера, и Талита тут же меняет тему разговора, чтобы отвлечь сеньору де Гутуссо. Тем не менее Травелер обычно выходит из своего укрытия совсем опечаленным, и Талита относится к этому с пониманием. О понимании Талиты надо сказать особо. Оно состоит из иронии и нежности, будто она смотрит на Травелера издалека. Ее любовь к Травелеру слепилась из мытья кастрюль, ночной бессонницы, терпеливого выслушивания его ностальгических фантазий и его пристрастия к танго и игре в наперстки. Когда Травелер грустит, размышляя о том, что он так нигде и не побывал (Талита знает, что дело совсем не в этом, причина его тоски в другом), надо просто быть с ним рядом, заваривать ему мате, следить за тем, чтобы у него не кончилось курево, — словом, выполнять все обязанности женщины при мужчине, оставаясь при этом в тени, а это не так легко. Талита очень счастлива с Травелером, она очень любит цирк и всегда расчесывает кота, который умеет считать, перед его выходом на арену, кроме того, директор поручил ей вести платежные счета. Иногда ей кажется, что она гораздо ближе, чем Травелер, ко всем этим элементарным глубинам, которые его так заботят, однако любой намек на метафизику ее немного пугает, и она в конце концов убеждает себя, что только он способен пробуравить пространство, из которого забьет черная, маслянистая струя. Все это носится в воздухе, ощущается в словах и образах, как это ни назови — улыбкой, любовью, цирком или самой жизнью, если уж так надо, чтобы у всего непременно было название, каким бы далеким от истины и ужасным оно ни было, все равно вынь да положь.
459
*