Он принялся составлять заголовки, это всегда помогало ему убить время. ШЕРСТЯНАЯ НИТЬ ОПУТЫВАЕТ ЕЕ, И ОНА КАЖЕТСЯ ЗАДУШЕННОЙ ЭТОЙ НИТЬЮ, КОТОРАЯ ТЯНЕТСЯ С ЗАПАДА. Он сосчитал до двухсот, но больше ничего не приходило в голову.
— Мне нужно уехать отсюда, — прошептал Оливейра. — Эта комната такая маленькая. Мне и в самом деле нужно поступить работать в цирк Ману и поселиться вместе с ними. Мате!
Никто не ответил.
— Мате, — тихо сказал Оливейра. — Мате, че. Не поступай так со мной, Ману. Подумай сам, ведь мы могли бы поговорить через окно с тобой и с Талитой, а может, пришла бы сеньора де Гутуссо или служаночка с первого этажа, и мы бы сыграли в «кладбище слов» или еще во что-нибудь.
«Как бы там ни было, — подумал Оливейра, — в „кладбище слов“ я и один могу сыграть».
Он пошел за словарем Королевской академии Испании, на обложке которой слово «Королевской» было нещадно изрезано бритвой, открыл его наугад и приготовил для Ману следующее задание для игры:
«Устав от клиентов и их клохтанья, они удалили ему клыки и клише и заставили проглотить клубни. Затем вставили ему в клоаку клинический клистир, несмотря на то что вода, смешанная с клещевиной, клокотала ключом, превращая клизму в клинообразный клюв».
— Ни хрена себе, — восхищенно сказал Оливейра. Он подумал, что слово «хрен» тоже могло бы служить отправной точкой, но, к его разочарованию, это слово, в его первоначальном значении, на кладбище отсутствовало; зато хрена как такового было до хрипоты, как в хранилище, хромота да и только; плохо было то, что хроматизм был совершенно хронический и хронометрировал хронопов[488] как хулителей.
«И в самам деле, некрополь какой-то, — подумал он. — Не понимаю, зачем только издают такое дерьмо».
Он начал составлять еще одну комбинацию, но дело не пошло. Тогда он решил заняться типичными диалогами и стал искать тетрадку, в которую их записывал в порыве вдохновения после посещения подвальчиков, кафе и винных погребков. Там уже был записан типичный диалог испанцев, и он внес туда некоторые дополнения, вылив на рубашку еще один кувшин воды.
Типичный диалог испанцев
Лопес. Я целый год прожил в Мадриде. Вы знаете, это было в 1925 году и…
Перес. В Мадриде? Как раз то же самое я говорил вчера доктору Гарсия…
Лопес. С 1925-го по 1926-й, я тогда преподавал литературу в университете.
Перес. Я ему как раз и говорил: «Дружище, всякий, кто жил в Мадриде, знает, что это такое».
Лопес. Для меня специально тогда создали кафедру, чтобы я мог читать лекции по литературе.
Перес. Вот именно. Как раз вчера я говорил доктору Гарсия, это мой близкий друг…
Лопес. Понятно, когда проживешь там год, начинаешь понимать, что уровень преподавания оставляет желать лучшего.
Перес. Это сын Пако Гарсия, который был министром торговли и занимался разведением быков.
Лопес. Просто стыд, поверьте мне, стыд и позор.
Перес. — Не то слово, тут и говорить нечего. Так вот, доктор Гарсия…
Оливейра немного устал от диалога и закрыл тетрадь. «Шива, — вдруг подумал он. — О, танцор всех времен и народов, как бы засверкал ты, покрытый бронзой, под этим солнцем! При чем тут Шива? Буэнос-Айрес. Живешь тут себе. Странно как-то. А кончаешь тем, что приобретаешь энциклопедию. Что тебе прелести лета, о соловей? Но еще хуже специализироваться в каком-нибудь вопросе и пять лет изучать поведение тропических кузнечиков. А что это за странный листок, а, парень, ну-ка, ну-ка, что там такое…»
Это был пожелтевший листок, вырванный из какого-то, скорее всего международного, бюллетеня. Какое-то издание ЮНЕСКО или что-то в этом роде, с именами членов некоего Совета Бирмы. Оливейре захотелось насладиться списком в полной мере, и он не мог удержаться от соблазна достать карандаш и переписать следующую тарабарщину:
«Три Вунна Kyay Хтин подряд, пожалуй, это несколько однообразно, — подумал он, глядя на строчки. — Должно быть, означает что-то вроде Его Высочайшее Превосходительство. Че, но как здорово — Тхири Пианчи У Тхант, это гораздо лучше. А как произносится Htoon?»
— Привет, — сказал Травелер.
488
*