— Добрый день, дон, — сказала сеньора в черном. — Ну и жара.
— Напротив, сеньора, — сказал Оливейра. — Скорее ужасный холод.
— Не надо шутить, сеньор, — сказала сеньора. — Имейте уважение к страждущим.
— Но с вами-то все в порядке, сеньора.
— В порядке? Да как вы смеете?
«И это реальность, в которой я существую, — подумал Оливейра, поддерживая доску и глядя на сеньору в черном. — Каждую секунду я воспринимаю это как реальность, но не может быть, чтобы все это было на самом деле, не может».
— Не может быть, — сказал Оливейра.
— Убирайтесь отсюда, наглец вы этакий. Вам должно быть стыдно появляться на людях в майке в такое время.
— Она от Масльоренса, сеньора, — сказал Оливейра.
— Какая мерзость, — сказала сеньора.
«То, что я считаю реальностью, — подумал Оливейра, прислонившись к доске и поглаживая ее поверхность, — есть принаряженная витрина, которая сверкает на протяжении пятидесяти или шестидесяти веков благодаря усилиям чьих-то рук, чьего-то воображения, чьих-то компромиссов, соглашений и тайных свобод».
— Горбатого могила исправит, — сказала сеньора в черном.
«Считаешь себя центром мироздания, — подумал Оливейра, стараясь поудобнее ухватить доску. — На самом деле ты идиот, каких мало. Быть центром так же невозможно, как оказаться везде одновременно. Нет никакого центра мироздания, а есть только бесконечное взаимопроникновение влияний, волнообразное движение материи. На протяжении ночи я представляю собой неподвижное тело, а на другом конце города рулон бумаги превращается в утренний выпуск газеты, в восемь сорок я выйду из дома, а в восемь двадцать газета поступит в киоск на углу, и в восемь сорок пять моя рука и газета встретятся и начнут совместное движение в воздухе, на расстоянии метра от пола, в едущем трамвае…»
— Что-то дон Бунче никак не закончит принимать больного, — сказала сеньора в черном.
Оливейра поднял доску и втащил ее к себе в комнату. Травелер делал ему знаки поторопиться, и, чтобы унять его, он дважды пронзительно свистнул. Веревка лежала на шкафу, пришлось ставить стул и доставать ее оттуда.
— Может, поторопишься немного? — сказал Травелер.
— Да, да, сейчас, — сказал Оливейра, высовываясь в окно. — Ты хорошо укрепил свою доску, че?
— Мы запихали ее в ящик комода, а сверху Талита положила Энциклопедический самоучитель Кильета.
— Неплохо, — сказал Оливейра. — А я на свою сторону положу годовую подписку бюллетеня Statens Psykologisk-Pedagogiska Institut, который выписывает Хекрептен неизвестно зачем.
— Чего я не понимаю, так это как мы их соединим, — сказал Травелер и стал двигать комод, чтобы доска немного высунулась из окна.
— Вы похожи на двух ассирийских вождей, которые таранами разрушали крепостные стены, — сказала Талита, которая недаром была владелицей энциклопедии. — Эти книги, которые ты назвал, немецкие?
— Шведские, чучело, — сказал Оливейра. — Там речь идет о таких вещах, как Mentalhygieniska synpunkter i fӧrskoleundervisning. Это великолепные слова, вполне достойные такого парня, как Снорри Стурлуссон, которого так часто упоминают в аргентинской литературе.[491] Похожи на нагрудный крест с изображением сокола в виде талисмана.
— Или на вихрь норвежской вьюги,[492] — сказал Травелер.
— Ты действительно образованный человек или только прикидываешься? — спросил Оливейра с удивлением.
— Не стану утверждать, что цирк не отнимает у меня времени, — сказал Травелер, — но всегда должно найтись время, чтобы во лбу загорелась звезда.[493] Насчет звезды это у меня всякий раз, когда я вспоминаю о цирке, просто болезнь какая-то. Откуда я это взял? Ты не знаешь, Талита?
— Нет, — сказала Талита, пробуя, прочно ли закреплена доска. — Может, из какого-нибудь пуэрториканского романа.
— Самое неприятное, что на самом деле я знаю, где я это вычитал.
— У какого-нибудь классика? — подсказал Оливейра.
— Не помню, в чем именно там было дело, — сказал Травелер, — но книга незабываемая.
— Это заметно, — сказал Оливейра.
— Наша доска в полном порядке, — сказала Талита. — Только я не могу понять, как ты собираешься их соединить.
Оливейра размотал веревку, разрезал ее пополам и одной половиной привязал доску к пружине кровати. Когда он пололсил край доски на подоконник, кровать поехала вперед, и доска стала раскачиваться, как коромысло, постепенно опускаясь на доску Травелера, а ножки кровати тем временем поднялись на пятьдесят сантиметров от пола. «Вся беда в том, что они будут подниматься все больше, когда кто-то будет на мосту», — подумал Оливейра с беспокойством. Он направился к шкафу и стал двигать его в направлении кровати.
491
* Исландский писатель Снорри Стурлуссон (1179–1241) довольно часто упоминается только в произведениях Борхеса.
492
*
493
*