(-125)
44
Травелер и правда спал плохо, посреди ночи он вздыхал, словно на грудь ему что-то давило, и обнимал Талиту, которая, не говоря ни слова, прижималась к нему, чтобы он чувствовал ее совсем близко. В темноте они целовали друг друга в нос, в губы, в глаза, и Травелер гладил Талиту по щеке, вытащив руку из-под простыни, а потом снова прятал ее, как будто ему становилось холодно, хотя оба были мокрые от пота; потом Травелер шепотом начинал считать, старый способ заснуть, и Талита чувствовала, как его объятия слабеют, дыхание становится глубже и он успокаивается. Днем он выглядел довольным, насвистывал танго, потягивая мате, или читал, но когда Талита готовила в кухне еду, он несколько раз, под разными предлогами, приходил к ней о чем-нибудь поговорить, в основном о сумасшедшем доме, переговоры о покупке которого шли успешно и директор все больше склонялся к тому, чтобы купить психушку. Талите не очень нравилась идея с дурдомом, и Травелер это знал. Оба пытались относиться к этому с юмором, предвкушая сцены, достойные Сэмюэля Беккета, и отпуская язвительные замечания по поводу цирка, который заканчивал свои гастроли в Вилья-дель-Парке и готовился дебютировать в Сан-Исидро. Иногда Оливейра заходил выпить мате, но обычно он сидел у себя в комнате, пользуясь тем, что Хекрептен на работе и он может в свое удовольствие читать и курить. Когда Травелер смотрел в темно-синие глаза Талиты, помогая ей ощипывать утку, эту роскошь они позволяли себе дважды в месяц, что страшно радовало Талиту, потому что она обожала утку во всех ее кулинарных видах, он говорил себе, что все идет более или менее ничего, и ему даже нравилось, когда Орасио приходил выпить с ним мате, они тогда могли сыграть в какую-нибудь малопонятную игру, в которой и сами с трудом разбирались, но это помогало убить время, чувствуя, что все трое достойны друг друга. Они много читали, в юности все трое были приверженцами социалистических идей, а Травелер немного еще и теософских, и потому все трое, каждый на свой лад, любили поговорить о прочитанном, поспорить в испано-аргентинском духе, когда каждый старается во что бы то ни стало внушить свое мнение, не принимая ни в коем случае мнения остальных, или начинали смеяться как сумасшедшие, чувствуя себя на голову выше всего остального безутешного человечества под тем предлогом, что они якобы помогают ему выбраться из того дерьмового положения, в котором оно оказалось.
Но Травелер и правда спал плохо, и Талита каждое утро задавала ему риторический вопрос, когда он брился, освещенный утренним солнцем. Раз провел бритвой, другой, Травелер в майке и пижамных штанах долго насвистывал «Клетку»,[510] а потом восклицал: «Ах, музыка, печаль для тех, кто, как и мы, живет любовью!» — и, обернувшись, с вызовом смотрел на Талиту, которая в тот день ощипывала утку и была счастлива, потому что крылышки были само очарование, а вид у утки был благостный, а не злобный, как это часто бывает, когда мертвая утка лежит прикрыв глаза, а в щелочках между веками будто что-то светится, бедная птица.
— Почему ты так плохо спишь, Ману?
— Музыка, мне… Я — плохо? Да я вообще не сплю, любовь моя, я всю ночь размышляю над Liber peniten-tialis,[511] издание Макровиуса Баски, которое я недавно стащил у доктора Феты, воспользовавшись рассеянностью его сестры. Я, конечно, книгу верну, она, должно быть, стоит кучу денег. Liber penitentialis, представляешь себе?
— А что это такое? — сказала Талита, теперь-то она поняла, что прятал от нее Травелер в ящике стола, который запирал на два оборота ключа. — Впервые с тех пор, как мы поженились, ты прячешь от меня то, что читаешь.
— Да вон она, можешь смотреть сколько хочешь, но сначала вымой руки, я ее прячу, потому что она ценная, а у тебя руки вечно в морковке или еще в чем-нибудь этаком, ты же вечно по хозяйству, запросто загваздаешь любой раритет.