— Не нужна мне твоя книга, — обиженно сказала Талита. — Лучше отруби утке голову, не люблю я это делать, хоть она и мертвая.
— Навахой,[512] — предложил Травелер. — Так будет выглядеть более свирепо, а заодно поупражняюсь, мало ли, пригодится.
— Нет. Возьми вон тот нож, он наточен.
— Навахой.
— Нет, ножом.
Травелер подошел к утке с навахой в руке и одним махом отрубил ей голову.
— Учись, — сказал он. — Если мы будем заниматься сумасшедшим домом, нам не помешает опыт типа двойного убийства на улице Морг.[513]
— Разве сумасшедшие убивают друг друга?
— Нет, старушка, но иногда они добиваются своего с помощью бросания лассо. Или веревки, если мне позволят это неудачное сравнение.
— Это пошло, — заметила Талита, прихлопывая ушную тушку по бокам и перевязывая ее белой ниткой, чтобы сохранить форму.
— Что касается того, почему я плохо сплю, — сказал Травелер, вытирая нож бумажной салфеткой, — ты прекрасно знаешь, в чем тут дело.
— Допустим, знаю. Но и ты знаешь, что проблемы-то никакой нет.
— Проблемы, — сказал Травелер, — похожи на примус, все идет хорошо до тех пор, пока он не взорвется. Я бы сказал, что проблемы этого мира лежат в области теологии. Кажется, что они не существуют, вот как сейчас, например, и вдруг оказывается, что часовой механизм поставлен на двенадцать часов завтрашнего дня. Тик-так, тик-так, все хорошо, все нормально. Тик-так.
— Плохо то, — сказала Талита, — что ты сам запускаешь этот механизм.
— Моя рука, мышонок, тоже установлена на двенадцать часов завтрашнего дня. А пока что давай будем жить, глядишь, поживем еще.
Талита смазала утку маслом, поистине оскорбительное зрелище.
— Ты можешь в чем-то меня упрекнуть? — сказала она, словно обращаясь к перепончатолапчатому созданию.
— В данный момент абсолютно ни в чем, — сказал Травелер. — А завтра в двенадцать посмотрим, если уж продолжать этот образ до его завершения в зените.
— Как ты похож на Орасио, — сказала Талита. — Просто неверояно, до чего похож.
— Тик-так, — сказал Травелер, ища сигареты. — Тик-так, тик-так.
— Да, похож, — повторила Талита, роняя из рук утку, которая мягко шлепнулась на пол с неприятным хлюпающим звуком. — Он бы тоже говорил «тик-так» и тоже изъяснялся бы фигурами речи. Почему бы вам не оставить меня в покое? Я тебе недаром говорю, что ты на него похож, я хочу, чтобы мы раз и навсегда покончили с этим абсурдом. Не может быть, чтобы все так изменилось с приездом Орасио. Я сказала ему вчера, я так больше не могу, вы играете мной, как теннисным мячиком, то ты поддашь, то он, это несправедливо, Ману, несправедливо.
Травелер подхватил ее на руки, хотя Талита пыталась сопротивляться, и случайно наступил на утку, качнулся, едва не уронив Талиту на пол, но удержался и поцеловал ее в кончик носа.
— А может, и нет никакой бомбы, а, мышонок? — сказал он, улыбаясь; Талита смягчилась и поудобнее устроилась у него на руках. — Заметь, я не ищу приключений себе на голову, но чувствую, что не стоит полагаться ни на какой громоотвод, лучше ходить с непокрытой головой, пока однажды не пробьет двенадцать часов. Только после этой минуты, после этого дня я снова стану прежним. И это не из-за Орасио, любовь моя, не только из-за Орасио, хотя он явился сюда в роли некоего посланника. Весьма вероятно, если бы он не приехал, со мной произошло бы нечто похожее. Я бы прочитал какую-нибудь книгу и в результате сорвался бы с цепи или влюбился бы в другую женщину… Понимаешь, порой случаются в жизни вещи, которых человек и сам от себя не ждет и которые все приводят в критическое состояние. Ты должна это понимать.
— Ты действительно думаешь, что я нужна ему и что я?..
— Да не нужна ты ему напрочь, — сказал Травелер, отпуская ее. — Ты для Орасио гроша ломаного не стоишь. Не обижайся, я-то знаю тебе цену и всегда буду ревновать тебя ко всем и каждому, кто на тебя посмотрит или скажет слово. Но хоть Орасио и набросил на тебя веревку, даже несмотря на это, можешь считать меня тронутым, но я тебе повторяю: ты ничего не значишь для него, и потому мне не о чем беспокоиться. Дело совсем в другом, — сказал Травелер и повысил голос. — Тут, к дьяволу, совсем в другом дело, вот что!
— Ой, — сказала Талита, подняв утку с пола и вытирая пол тряпкой. — Ты ей ребрышки переломал. Значит, совсем в другом. Я ничего не понимаю, но, может, ты и прав.