— Заодно вернете его мне, — сказала сеньора де Гутуссо. — Ничего страшного, но я люблю, чтоб книги всегда были под рукой. И мой муж такой же, уверяю вас.
(-47)
47
Это я, а теперь он. Теперь мы оба, а вот я, сначала я, и я буду отстаивать свое «я» до последнего. Аталия, это я. Мое ego. Я. Аргентинка с дипломом, с маникюром, довольно хорошенькая, большие темные глаза, я. Аталия Доноси, я. Я. Я-я, тонкая ленточка наматывается на катушку. Смешно.
Ману, вот ненормальный, это же надо, пойти в «Каса Америка» и развлечения ради купить эту штуку. Rewind.[524] Ну и голос, это же не мой голос. Фальшивый и напряженный: «Это я, а теперь он. Теперь мы оба, а вот я, сначала я, и я буду отстаивать… STOP. Аппарат превосходный, но не годится для того, чтобы думать вслух, а может, надо просто привыкнуть, Ману собирается записать свой знаменитый радиоспектакль обо всех этих добропорядочных матронах, но ничего он не запишет. Волшебный глазок и в самом деле волшебный, зеленый огонек подмигивает, прищуривается, на меня смотрит одноглазый кот. Лучше прикрыть его картонкой. REWIND. Лента бежит так ровно, так гладко. VOLUME.[525] Поставим на пять или на пять с половиной: „Волшебный глазок и в самом деле волшебный, зеленый огонек подми…“ Но поистине волшебно, когда мой голос говорит: „Волшебный глазок играет в прятки, красный огонек…“ Слишком громко отдается, надо поставить микрофон поближе и убавить звук. Это я, а теперь он. На самом деле я всего лишь пародия на персонаж Фолкнера. Видимость благополучия. Он диктует на магнитофон или у него виски вместо магнитофонной ленты? А как надо говорить — записывающее устройство или магнитофон? Орасио говорит „магнитофон“, он удивился, увидев эту штуку, и говорит: „Ну и магнитофон, парень“. В инструкции написано „записывающее устройство“, в „Каса Америка“-то должны знать. Тайна: Почему Ману решительно все, вплоть до ботинок, покупает в „Каса Америка“? Навязчивая идея, психоз. REWIND. А это ничего получилось: „…Фолкнера. Видимость благополучия“. STOP. Совершенно неинтересно слушать меня снова. И за всем за этим проходит время, время, время. И за всем за этим проходит время. REWIND. Посмотрим, может, теперь голос звучит естественнее: „…мя, время, время. За всем за этим про-хо…“ То же самое, голос простуженной карлицы. О да, я умею с ним обращаться, Ману удивится, он не верит, что я могу ладить с техникой. На меня, какого-то там фармацевта, Орасио и внимания не обращает, для него человек все равно что пюре, которое протирают сквозь сито, нажал, раз — и оно в тарелке, садись и ешь. Rewind? Нет, давай-ка еще, давай-ка погасим свет. Поговорим о себе в третьем лице, может… И вот Талита Доноси гасит свет, и остается только волшебный глазок с красным огоньком (иногда он бывает зеленый, а иногда фиолетовый) да огонек сигареты. Жара, Ману все еще не вернулся из Сан-Исидро, половина двенадцатого. А там, у окна, Хекрептен, я ее не вижу, но это неважно, она у окна, в ночной рубашке, а Орасио за своим столиком, читает и курит при свече. Комната Орасио и Хекрептен меньше похожа на гостиницу, чем эта. Какая я дура, там же гостиница и есть, даже у тараканов проставлен на спине номер комнаты, да еще приходится терпеть соседство дона Бунче с его туберкулезниками по двадцать песо за консультацию, с хромоногими и эпилептиками. А внизу подпольный бордель, и служанка поет танго, ужасно фальшивя. REWIND. Хватит, перемотка займет по меньшей мере полминуты. Все равно что повернуть время вспять, Ману с удовольствием бы поговорил на эту тему. Громкость пять: „…проставлен на спине номер комнаты…“ Еще назад. REWIND. Вот: „…Орасио за своим столиком, при зеленой свече…“ STOP. Столиком, столиком. Наверное, не к чему говорить „столик“, если ты фармацевт. Нежности какие. Столик! Сюсюканье дурного вкуса. Ладно, Талита. Хватит глупостей. REWIND. Все, уж и лента чуть было не выскочила, недостаток этой машины в том, что надо очень внимательно следить, если лента выскочит, теряешь полминуты на то, чтобы ее снова закрепить. STOP. Как раз два сантиметра осталось. А что я говорила вначале? Уже не помню, но голос был как у перепуганной мыши, всем известный страх микрофона. Посмотрим, громкость пять с половиной, чтобы было хорошо слышно. „Это я, а теперь он. Теперь мы оба, а вот я, снача…“ И зачем надо было все это говорить? Это я, это он, а потом говорить про столик, а потом злиться. „Это я, а теперь он. Это я, а теперь он“».
Талита выключила магнитофон, закрыла крышку, посмотрела на него с глубоким отвращением и налила себе лимонаду. Ей не хотелось думать об этой истории с больницей (директор называл ее «психическая клиника», что было полной бессмыслицей), но если не думать о больнице (не говоря уже о том, что не думать она только хотела, а на самом деле она не могла не думать), тогда на ум немедленно приходило другое, тоже не слишком приятное. Она думала о Ману и об Орасио сразу, и о своем сходстве со стрелкой весов, о чем у них с Орасио состоялась весьма памятная беседа в конторе цирка. Ощущение, что в ней кто-то поселился, сделалось сильнее, мысль о больнице вызывала по меньшей мере чувство страха, неизвестности, она представляла себе небритых буйнопомешанных в смирительных рубашках, которые гоняются друг за другом, размахивая навахой, или кидаются табуретками и ножками от кровати, блюют на температурные листы и регулярно мастурбируют. Забавно будет видеть Ману и Орасио в белых халатах, ухаживающих за больными. «Мне тоже найдется что делать, — скромно подумала Талита. — Директор наверняка поручит мне больничную аптеку, если там есть аптека. А может, пункт первой помощи. Ману, как всегда, будет подшучивать надо мной». Надо бы вспомнить о стольких вещах, все так быстро забывается, время будто все потихоньку стирает наждаком, ежедневную битву этого лета, порт и жару, Орасио, спускающегося по трапу с малоприветливым выражением на лице, и то, как он грубо обошелся с ней, пошла, мол, прочь вместе со своим котом, садись на трамвай и уезжай, нам поговорить надо. А потом началось время, похожее на заброшенный пустырь, где валяются мятые консервные банки, кривые гвозди, о которые можно поранить ногу, где на каждом шагу грязные лужи, а к колючкам чертополоха прицепились какие-то тряпки, вечерний цирк с Орасио и Ману, которые смотрят на нее или друг на друга, кот, который каждый раз то будто глупеет, а то становится гениальным и решает задачки на глазах у восторженной публики, прогулки пешком с заходами в пивные, чтобы Орасио и Ману выпили пива, и разговоры, разговоры ни о чем, она слушает их сквозь жару, дым и усталость. Я — это я, я — это он, — сказала она, не думая о том, что говорит, а значит, это важнее, чем если бы она подумала, потому что это пришло оттуда, где слова похожи на сумасшедших из клиники, нелепые существа, пугающие и несуразные, которые живут своей отдельной от других жизнью и вдруг начинают ни с того ни с сего подпрыгивать, и никому их тогда не унять: Я — это я, я — это он, но он — это не Ману, он — это Орасио, поселившийся в них, тайком напавший на них, тень внутри тени, окутавшей ночную комнату, огонек сигареты, медленно рисующий во мраке бессонные фигуры.