Когда Талите было страшно, она вставала и шла заваривать себе чай из липы и мяты fifty-fifty.[526] Она сделала себе чай, очень надеясь, что ключ Ману вот-вот повернется в замочной скважине. У Ману тогда слетели с языка слова: «Ты для Орасио ничего не значишь». Это было обидно, зато успокаивало. Ману сказал, хотя он и набросил на тебя веревку (да не говорил он этого, даже и намека не было), одна ложка липы одно ложка мяты вода должна быть горячей, кипяток, стоп даже тогда она ничего для него не значила. Но тогда. Если она для него ничего не значит, зачем все время торчать в глубине комнаты, курить или читать, быть (Я — это я, я — это он), как будто она ему все-таки нужна, да, именно так, зачем-то все-таки нужна, нависать над ней издалека и вытягивать из нее душу, словно добиваясь чего-то, словно для того, чтобы что-то получше увидеть или самому стать лучше. Тогда не так: я — это я, я — это он. Тогда все наоборот, я — это он, потому что я — это я. Талита вздохнула, все-таки некоторое удовлетворение этот аргумент ей принес, и чай получился вкусный.
Но дело не только в этом, если так, то все было бы слишком просто. Не может быть (для чего-то ведь существует логика), что она интересует Орасио и одновременно не интересует. Из комбинации этих двух вещей должна получиться третья, нечто не имеющее никакого отношения к любви, например (это так глупо, думать о любви, когда любовь — это только Ману, только Ману до скончания века) нечто сродни охоте, поиску или какому-то ужасному выжиданию, вот как кот смотрит на кенаря, до которого ему не добраться, как будто время застыло, день остановился, игра в кошки-мышки. Полтора кусочка сахару, а все равно пахнет луговыми травами. Кошки-мышки без всяких объяснений касательно э-той-сто-ро-ны-де-ла, или до тех пор, пока Орасио не удостоит ее разговора, или уедет, или пустит себе пулю в лоб, любое объяснение или хоть какой-то материал, на основании которого можно это объяснение вообразить. А то сидит тут, потягивая мате, и смотрит на них, и Ману тоже должен пить мате и смотреть на него, и все трое будто вытанцовывают бесконечную медленную фигуру. «Мне бы, — подумала Талита, — только романы писать, такие замечательные мысли приходят в голову». Она чувствовала себя такой подавленной, что снова включила магнитофон и пела песни до тех пор, пока не приехал Травелер. Оба решили, что голос Талиты звучал не слишком хорошо, и Травелер продемонстрировал ей, как надо петь багуалу. Они поставили магнитофон на подоконник, чтобы Хекрептен могла беспристрастно оценить его пение и, может быть, Орасио тоже, если он дома, но его не было. Хекрептен нашла, что все замечательно, и они решили поужинать вместе, так что к холодному мясу, которое было у Талиты, они, по инициативе Травелера, присоединили овощной салат, который должна была сделать и принести Хекрептен. Талите идея очень понравилась, во всем этом было что-то от покрывала или колпака для чайника, в общем когда что-то прикрывают, или вот как магнитофон и довольный вид Травелера, — словом, что-то решенное и готовое, сверху можно чем-нибудь прикрыть, но что прикрыть, вот в чем вопрос, а в глубине души было понимание того, что все осталось как было до чая из липы и мяты fifty-fifty.