А было бы так легко выстроить какую-нибудь последовательную схему, упорядочить мысли и жизнь, добиться гармонии. Достаточно его всегдашнего лицемерия, чтобы возвысить прошлое до уровня опыта и только выиграть от новых морщин на лице, это вполне отвечает его привычке сохранять вид человека знающего жизнь, с которым он прожил более сорока лет, улыбался он при этом или молчал. Так что можешь надеть темно-синий костюм, причесать седеющие виски и ходить на выставки живописи, посещать «Сад» или «Ричмонд», примирившись со всем белым светом. Сдержанный скептицизм, вид человека, вернувшегося издалека, постепенное вхождение в зрелость, в брак, в отеческие наставления за ужином, в просматривание дневника с неважными отметками. Я тебе говорю, потому что я достаточно пожил на свете. И повидал мир. Когда был молодым. Они все одинаковые, уверяю тебя. Я тебе говорю, потому что у меня есть жизненный опыт, сын мой. А ты жизни не знаешь.
И все это такое смешное и обыденное, в каком-то смысле еще не худший вариант, размышлению всегда грозит idola fori,[528] слова неверно передают то, что подсказывает интуиция, окаменевшие понятия всегда слишком просты, наступает усталость, и в конце концов ты вытягиваешь из жилетного кармана белый платок как знак капитуляции. Могло случиться так, что предательство привело бы к абсолютному одиночеству, без свидетелей и сообщников: ты наедине с собой, и тебе кажется, что ты бесконечно далек от личных компромиссов и того, что называется драмой чувств, от бесконечной пытки быть связанным общепринятыми правилами твоего племени, или твоего народа, или твоего языка. Обретя видимость полной свободы, не будучи никому и ничем обязанным, выйти из игры, уйти с перекрестка и пуститься по любой дороге, предложенной обстоятельствами, посчитав ее необходимой и единственной. Мага была одной из таких дорог, литература другой (немедленно сжечь тетрадь, даже если Хекрептен будет за-ла-мы-вать руки), уход от какой-либо деятельности — третьей, а размышления над тарелкой с прекрасным куском баранины — четвертой. Остановившись перед пиццерией на улице Коррьентес, дом тысяча триста, Оливейра задавал себе глобальные вопросы: «Значит, так и оставаться, как втулка колеса, посреди перекрестка? Тогда зачем знать или думать, что знаешь, будто любая дорога не та, если мы пускаемся в путь с единственным намерением — быть в пути? Мы же не Будда, че, и тут нет деревьев, под которыми можно усесться в позе лотоса. Тут же подойдет полицейский и выпишет тебе штраф».
528
Здесь: неверное толкование
*