С единственным намерением — быть в пути. От всей этой словесной шушеры (что за буква эта «ш», без нее не было бы «шебуршиться, шлындрать, шмонать») только и осталось что этот неясный образ. Формула для медитации. Так что поездка к Холму, в результате всего, не была бессмысленной, поскольку Мага перестала быть утраченным объектом и превратилась в образ для возможной встречи — но уже не с ней, с кем-то, кто на этом или на том берегу; во имя нее, но не с ней —. И Ману, и цирк, и эта невероятная затея с психушкой, о которой они столько говорили в последние дни — все это могло иметь свое значение, потому что все экстраполировалось, неизбежно экстраполировалось в метафизическом времени, — до чего благозвучное слово и всегда наготове. Оливейра принялся за пиццу, обжигая себе десны, как всегда бывало, когда он набрасывался на еду, и почувствовал себя лучше. Сколько раз он проходил все тот же цикл, на скольких углах каких-то улиц, в скольких кафе стольких городов сколько раз приходил к тем же выводам, чувствовал себя лучше, сколько раз ему казалось, что он сможет начать новую жизнь, например однажды вечером, когда его угораздило попасть на нелепый концерт, а потом… А потом был такой дождь, и незачем больше к этому возвращаться. Это как с Талитой, чем больше про это думаешь, тем хуже. Эта женщина и так уже начала страдать по его вине, ничего серьезного не случилось, просто он здесь, и у них с Травелером все идет не так, какие-то мелочи, которые казались закономерными и не брались в расчет, вдруг обострились, и то, что начиналось как солянка по-испански, могло закончиться как селедка а-ля Кьеркегор, чтобы не сказать хуже. День, когда была переброшена доска, все вернул на свои места, но Травелер упустил случай сказать ему то, что должен был сказать в тот же день, чтобы Оливейра исчез из их квартала и из их жизни, но он не только этого не сказал, он устроил его на работу в цирк, а это доказывает что. В этом случае сострадать было бы сплошным идиотизмом, такое уже однажды было: дождь, дождь. А Берт Трепа, она все так же играет на рояле?
(-111)
49
Талита и Травелер столько рассказывали обо всяких сумасшедших, знаменитых и безвестных, что Феррагуто решился-таки купить клинику, а цирк с котом и всем прочим уступить некоему Суаресу Мелиану. Им казалось, особенно Талите, что сменить цирк на больницу — это что-то вроде шага вперед, хотя особенных причин для подобного оптимизма Травелер не видел. Надеясь, что со временем им это станет яснее, они то и дело высовывались из окна или, стоя на пороге комнаты, возбужденно обменивались впечатлениями с сеньорой де Гутуссо, доном Бунче, доном Креспо и даже с Хекрептен, если та была поблизости. Плохо то, что как раз в те дни много говорилось о революции, о том, что Кампо-де-Майо вот-вот поднимет мятеж,[529] и людям это казалось более важным, чем приобретение клиники на улице Трельес. В конце концов Талита и Травелер решили получить хоть какое-то представление о новом деле с помощью учебника по психиатрии. Но они по-прежнему приходили в возбуждение от любой ерунды, и в утиный день, неизвестно почему, разгорались такие жаркие споры, что Сто-Песо просто бесновался в своей клетке, а дон Креспо при появлении в поле его зрения любого знакомого лица выразительно крутил пальцем у виска. В такие дни густые тучи перьев вылетали из кухонного окна, двери хлопали, в воздухе повисало скрытое и непримиримое противостояние, которое ослабевало только к обеду, и это был тот случай, когда утка съедалась вся, до последнего кусочка поджаристой кожицы.