Когда подходило время для кофе с рюмочкой «Марипосы» и наступало тихое умиротворение, их тянуло к серьезным книгам, и тогда они прочитывали немыслимое количество эзотерических журналов, а также к космологическим сокровищам, усвоение которых они считали для себя необходимым в преддверии новой жизни. О психах говорили много, так много, что оба, и Травелер и Оливейра, снизошли до того, что вытащили по пачке старых вырезок из газет и явили миру кое-что из своей коллекции любопытных фактов, которую они вместе начали в то время, когда набегами посещали некий ныне давно забытый факультет, и которую затем продолжали собирать, каждый по отдельности. Изучение этих документов помогало им скоротать послеобеденное время, а Талита завоевала себе право участвовать во всем этом благодаря нескольким номерам «Реновиго» (Революционная билингвистическая газета), мексиканское издание на «испамериканском» языке издательства «Люмен», в котором с потрясающим успехом сотрудничала целая куча сумасшедших. От Феррагуто новости поступали постольку-поскольку, так как цирк был уже практически в руках Суареса Мелиана, а клинику им вроде должны были передать где-то в середине марта. Раз или два Феррагуто появился в цирке — посмотреть считающего кота, разлука с которым, совершенно очевидно, давалась ему тяжело, и каждый раз он говорил о грядущей великой сделке и об ог-ром-ной-от-вет-ствен-нос-ти, которая им всем падет на плечи (вздох). В общем, уже было решено, что Талита будет заведовать аптекой, и бедняжка страшно нервничала, просматривая свои записи тех времен, когда она изучала всякие притирания. Оливейра и Травелер потешались над ней вовсю, но когда они пришли в цирк, то оба загрустили и смотрели на публику и на кота так, будто цирк стал для них непередаваемо чужим и далеким.
— Тут куда больше сумасшедших, — говорил Травелер. — Даже не сравнить, че.
Оливейра по-жи-мал-плечами, ему не хотелось говорить, что в глубине души он думает то же самое, и, глядя вверх, под купол, он снова пережевывал всякую малопонятную ерунду.
— Ты-то, конечно, поездил по свету, — ворчал Травелер. — Я тоже, но все больше здесь, по этому меридиану…
Он делал жест рукой, словно показывая приблизительные очертания местности, которую он объездил.
— Мои переезды, сам знаешь… — говорил Оливейра.
Тут они начинали давиться от смеха, и зрители недовольно поглядывали на них, зачем они отвлекают внимание.
В минуты откровенности все трое сходились на том, что уже совершенно созрели для новой работы. Например, такие вещи, как воскресный выпуск «Ла Насьон», вызывал у них печаль, сравнимую разве что с той, которую вызывали очереди в кино или за журналом «Ридер дайджест».
— Люди перестают общаться, — пророчествовал Травелер. — Кричать хочется.
— Вчера вечером полковник Флаппа крикнул, — ответила Талита. — И что в результате — осадное положение.
— Это был не крик, а предсмертный хрип. А я говорю о вещах, которыми грезил Иригойен, об исторических вехах, о предсказаниях авгуров, о надеждах рода человеческого, которым в этих местах сбыться не светит.
— Вы стали совершенно одинаково выражать свои мысли, что тот, что другой, — говорила Талита, встревоженно глядя на Травелера, но стараясь не выказывать своей озабоченности.
А другой продолжал ходить в цирк, помогая напоследок, чем мог, Суаресу Мелиану и время от времени удивляясь, как ему все это стало безразлично. У него было такое ощущение, что он отдал остатки своей маны[530] Талите и Травелеру, которые все больше воодушевлялись, думая о клинике; единственное, что ему действительно нравилось делать в те дни, — это играть с котом, умеющим считать, который страшно его полюбил и решал примеры, исключительно чтобы сделать ему приятное. Поскольку Феррагуто строго наказал выгуливать кота только в корзинке и только в ошейнике с опознавательной надписью, очень похожем на те, что употреблялись в битве при Окинаве,[531] Оливейра прекрасно понимал чувства кота, и, как только они удалялись от цирка квартала на два, он оставлял корзинку в какой-нибудь заслуживающей доверия лавочке, снимал с бедного животного ошейник и вдвоем они отправлялись на пустыри, где осматривали пустые консервные банки или жевали съестные припасы, занятие более предпочтительное. После таких антисанитарных вылазок Оливейра почти мог выносить дворовое сообщество под предводительством дона Креспо и нежности Хекрептен, которая была поглощена вязанием для него зимних вещей. В тот вечер, когда Феррагуто позвонил в пансион, чтобы уведомить Травелера о грядущем дне великой сделки, все трое совершенствовались в «испамериканском» языке, вычитывая особенно смешные фразы из очередного номера «Реновиго». Они чуть не впали в меланхолию, потому что клиника — вещь серьезная: наука, самоотверженность и всякое такое.
531
*