— Тебе надо побольше тренироваться, — сказал Оливейра. — Если ты хочешь выигрывать, как номер восемь.
— Что ты здесь делаешь?
— Жарко. Смена караула в половине двенадцатого. Опять же письма.
— А-а, — сказала Талита. — Какая ночь.
— Магическая, — сказал Оливейра; Талита усмехнулась и скрылась в дверях. Оливейра слышал, как она поднялась по лестнице, прошла мимо его комнаты (а может, она поднялась на лифте) и пошла на третий этаж. «Что и говорить, она на нее здорово похожа, — подумал он. — Ошибка потому и произошла, и еще потому, что я кретин». Но он все равно еще какое-то время смотрел во двор, на пустые классики, будто желая в чем-то убедиться. В десять минут двенадцатого пришел Травелер передать ему дежурство. Номер 5 довольно беспокоен, сказать доктору Овехеро, если ему станет хуже; остальные спят.
На третьем этаже все было тихо, даже номер 5 успокоился. Он взял у Оливейры сигарету, выкурил ее до самого фильтра и объяснил Оливейре, что в результате заговора издателей-евреев тормозится публикация его гениального произведения о кометах; он обещал подарить ему один экземпляр с автографом.
Оливейра оставил дверь в его комнату приоткрытой, потому что знал, как устойчивы некоторые привычки, и стал ходить туда-сюда по коридору, время от времени заглядывая в комнаты через глазок, новшество, введенное благодаря находчивости доктора Овехеро, управляющего и фирмы «Liber & Finkel»: каждая комната — это Ван Эйк в миниатюре, за исключением номера 14, где глазок, как всегда, был заклеен кусочком пластыря. В двенадцать часов явился Реморино с несколькими бутылками джина, наполовину початыми; они поговорили о скачках и футболе, после чего Реморино отправился немного поспать на нижний этаж. Номер 5 совершенно затих, а жара только усиливала тишину и темноту коридора. Мысль о том, что кто-то может попытаться убить его, до этой минуты не приходила Оливейре в голову, но достаточно было моментального образа, одного лишь намека на эту мысль, похожего скорее на озноб, чем на что-то другое, и он понял, что мысль эта не новая и родилась она не в этом коридоре с закрытыми дверями и тенью грузового лифта в глубине. То же самое могло случиться с ним среди бела дня в магазине Роке или в подземке в пять часов вечера. Или задолго до того, в Европе, когда он бродил по темным переулкам и пустырям, где любой брошеной консервной банки было бы достаточно, чтобы перерезать ему горло, если бы чья-то злая воля устроила ему соответствующую встречу. Он остановился у двери грузового лифта и, посмотрев в темноту глазка, подумал о Флегрейских полях[543] и снова о пути наверх, в другое измерение. В цирке все было наоборот, глазок наверху был выходом в открытое пространство, символом завершения; сейчас он стоял у края колодца, уходящего в Элевсинские[544] мистерии, и клиника, окутанная жаркой волной, лишь обостряла ощущение зловещей картины, дымящейся серной сопки, спуска куда-то вниз. Он обернулся и увидел прямую линию коридора до самого конца, где над белыми прямоугольниками дверей горели фиолетовым светом маленькие лампочки. Он поступил очень глупо: подогнув левую ногу, он стал маленькими прыжками продвигаться по коридору, и так до первой двери. Когда он снова поставил ногу на зеленый линолеум, он был мокрый от пота. При каждом прыжке он сквозь зубы повторял имя Ману. «Подумать только, а я еще надеялся на какой-то переход», — сказал он, прислоняясь к стене. Невозможно объективно оценить лишь часть какой-нибудь мысли, она сразу превращается в гротеск. К примеру, переход. Подумать только, он надеялся на переход. Надеялся на переход. Он сполз по стене, сел на пол и уставился на линолеум. Переход к чему? И почему клиника должна была служить переходом? В какой храм он должен войти, к каким заступникам обратиться, какие физические или нравственные гормоны должен выработать вне или внутри себя?
543
*
544
*