— Со свежими круассанами, — сказала Кука. — Пойдем сварим кофе, Талита?
— Не стройте из себя идиотку, — сказала Талита, и в наступившей тишине, которая воцарилась вслед за ее высказыванием, Травелер и Оливейра встретились глазами, словно две птицы столкнулись на лету и упали, пойманные сетью, на девятую клетку, по крайней мере так показалось обоим участникам. Какой-то момент Кука и Феррагуто только тяжело дышали, но в конце концов Кука открыла рот и заверещала: «Что означает это оскорбление?» — а Феррагуто выпятил грудь и снизу доверху смерил взглядом Травелера, который в свою очередь смотрел на свою жену с восхищением, хотя и немного с упреком, и тут Овехеро нашел подходящее случаю научное определение и сухо изрек: «Утренняя истерия на почве производственного фактора, пойдемте со мной, я дам вам успокаивающее», а в это время номер 18, вопреки указаниям Реморино, вышел во двор, объявив, что номер 31 совершенно не в себе и что звонят из Мар-де-Плата.[564] Благодаря усилиям Реморино он был принудительно удален со двора, а дирекция и Овехеро покинули, таким образом, место событий без лишнего ущерба для своего престижа.
— Ай-ай-ай, — сказал Оливейра, раскачиваясь на подоконнике, — а я-то думал, что фармацевты — это хорошо воспитанные люди.
— Ты представляешь? — сказал Травелер. — Она была потрясающа.
— Она пожертвовала собой ради меня, — сказал Оливейра. — Кука не простит ее даже на смертном одре.
— Не больно-то и надо, — сказала Талита. — «Со свежими круассанами», вы только подумайте.
— Овехеро тоже хорош! — сказал Травелер. — «В одной французской книге»! Че, не хватало только, чтоб они тебя соблазняли бананом. Удивляюсь, как ты не послал их к чертовой матери.
Вот как было дело, невероятная гармония все длилась, и не было слов, чтобы ответить на доброту этих двоих, которые там, внизу, смотрели на него и разговаривали с ним из клеток классиков, потому что Талита, не отдавая себе отчета, стояла на третьей клетке, а Травелер поставил одну ногу на шестую, и потому единственное, что он мог сделать, — слегка помахать им правой рукой в робком приветствии и смотреть на Магу и Ману, думая о том, что встреча все-таки произошла, хотя длилась она только это мгновение, невыносимо сладостное, когда, может быть, лучше всего было бы, без отговорок и сомнений, чуть-чуть наклониться вперед и дать себе уйти, бац — и все кончено.
(-135)
С ДРУГИХ СТОРОН
(разрозненные главы)
57
— Я тут освежил в памяти кое-какие понятия в связи с приездом Адгаль. Как тебе кажется, если я приведу ее как-нибудь в Клуб? Этьен с Рональдом будут от нее в восторге, она же сумасшедшая.
— Приведи.
— Тебе она бы тоже понравилась.
— Почему ты говоришь так, как будто я уже умер?
— Не знаю, — сказал Осип. — Правда, не знаю. Просто у тебя лицо такое.
— Сегодня утром я рассказывал Этьену свои сны, некоторые были прекрасны. А сейчас они перемешались с другими воспоминаниями, пока ты тут так прочувственно живописал похороны. Должно быть, и правда волнующее мероприятие, че. Это так странно, быть одновременно в трех местах, но сегодня вечером со мной так и было, возможно под влиянием Морелли. Да, да, я тебе расскажу. Я даже думаю, в четырех местах одновременно. Я приблизился к вездесущности, а оттуда — прямо в безумие… Ты прав, я, видимо, так и не познакомлюсь с Адгаль, свихнусь гораздо раньше.
— Дзен как раз предполагает возможность предощущения вездесущности, это как раз то, что ты сегодня почувствовал, если ты действительно что-то почувствовал.
— Да еще как ясно, че. Сразу в четырех местах: во сне, который мне приснился утром и в котором я продолжаю пребывать, он меня не отпускает. Потом какие-то разборки с Полой, которые я опускаю, дальше — твои животрепещущие описания похорон мальчика, а сейчас я отдаю себе отчет в том, что одновременно еще и разговаривал с Травелером, моим другом из Буэнос-Айреса, которому за всю его долбаную жизнь удалось понять одно мое стихотворение, которое начиналось так, вот послушай: «Мне приснилось, что я водолаз, что залез головой в унитаз». Это легко, если ты немного сосредоточишься, то тоже поймешь. Когда просыпаешься, отголоски рая, который ты видел во сне, свисают с тебя, подобно волосам утопленника: тебя вот-вот вытошнит, ты чувствуешь тревогу, зыбкость всего сущего, его фальшь и особенно бесполезность всего и вся. Ты падаешь куда-то внутрь себя, и когда чистишь зубы, то и правда чувствуешь себя водолазом унитазов, потому что белая раковина всасывает тебя, ты соскальзываешь в ее отверстие вместе с зубным налетом, соплями, грязью, перхотью, слюной и надеешься выйти из этого потока другим, таким, которым ты был до того, как проснулся, и ты еще чувствуешь его в себе, он еще жив в тебе, это ты сам и есть, но это уже покидает тебя… Да, ты на какой-то момент падаешь внутрь себя, пока бодрствование не выставит защиту — о боже, что за дивное выражение, что за язык — и не остановит это падение.