— Типично экзистенциалистские рассуждения, — оборвал его Грегоровиус.
— Разумеется, но все зависит от дозы. Меня и вправду засасывает в унитаз, че.
(-70)
58
— Какой ты молодец, что пришел, — сказала Хекрептен, заваривая свежий мате. — Дома тебе уж всяко лучше, совсем другая обстановка, здесь все как ты любишь. Тебе надо взять два-три дня выходных.
— Я уже думал об этом, — сказал Оливейра. — И не только об этом, старушка. Твои пирожки просто объедение.
— Как я рада, что они тебе понравились. Только не ешь много, а то желудок расстроится.
— Ничего страшного, — сказал Овехеро, закуривая сигарету. — Устроите себе сейчас хорошую сиесту, а вечером уже будете в состоянии выложить мне за покером всех королей и тузов.
— Сиди и не двигайся, — сказала Талита. — Просто невозможно, ты ни минуты не можешь усидеть на месте.
— Моя супруга очень недовольна, — сказал Феррагуто.
— Возьми еще пирожок, — сказала Хекрептен.
— Не давайте ему ничего, кроме соков, — приказал Овехеро.
— Государственная корпорация практикующих докторов наук, представляющих каждый свое научное учреждение, — пошутил Оливейра.
— Я серьезно, че, ничего не ешьте до завтрашнего утра, — сказал Овехеро.
— Вот этот, тут побольше сахарной пудры, — сказала Хекрептен.
— Попытайся уснуть, — сказал Травелер.
— Че, Реморино, встань у дверей и проследи, чтобы номер восемнадцать ему не надоедал, — сказал Овехеро. — Его что-то совсем зашкалило, только и говорит о каком-то пистолете с рукояткой.
— Если хочешь поспать, я опущу жалюзи, — сказала Хекрептен. — Так будет не слышно радио дона Креспо.
— Нет, оставь так, — сказал Оливейра. — Там, кажется, поют что-то из Фалу.[565]
— Уже пять, — сказала Талита. — Ты не хочешь немного поспать?
— Лучше поменяй ему компресс, — сказал Травелер. — Сразу видно, ему от него легче.
— Да он и так весь компрессами облеплен, — сказала Хекрептен. — Хочешь, я сбегаю куплю «Нотисиас графикас»?
— Давай, — сказал Оливейра. — И пачку сигарет.
— Наконец засыпает, — сказал Травелер. — Но уж теперь он проспит всю ночь, Овехеро дал ему двойную дозу.
— Веди себя хорошо, сокровище мое, — сказала Хекрептен. — Я скоро вернусь. А вечером приготовлю тебе жаркое из вырезки, хочешь?
— С овощным салатом, — сказал Оливейра.
— Дыхание стало ровнее, — сказала Талита.
— И сделаю тебе сладкий рис с молоком, — сказала Хекрептен. — Ты так плохо выглядел, когда пришел.
— Я ехал в битком набитом трамвае, — сказал Оливейра. — Ты же знаешь, что это такое — площадка трамвая в восемь утра, да еще в такую жару.
— Ты и правда веришь, что он будет спать, Ману?
— В той мере, в какой я осмеливаюсь в это поверить, да.
— Тогда пошли к директору, который ждет нас, чтобы уволить.
— Моя супруга очень недовольна, — сказал Феррагуто.
— Что означает это оскорбление? — вскричала Кука.
— Замечательные парни, — сказал Овехеро.
— Таких днем с огнем не найдешь, — сказал Реморино.
— Он мне не верил, а ему нужен был пистолет с рукояткой, — сказал номер 18.
— Отправляйся к себе в комнату, а то велю вкатить тебе клизму, — сказал Овехеро.
— Смерть собаке, — сказал номер 18.
(-131)
59
И тогда, просто чтобы убить время, они ловят несъедобную рыбу; а чтобы она не тухла тут же, на берегу, везде развешаны объявления, что рыбакам надлежит весь улов сразу же закапывать в песок.
(-41)
60
Морелли подумывал о списке acknowledgments,[567] который он так никогда и не включил в опубликованные произведения. Он оставил только несколько имен: Джелли Ролл Мортон, Робер Музиль, Дайзетцу Тейтаро Судзуки, Раймон Руссель, Курт Швиттерс, Виейра да Силва, Акутагава, Антон Веберн, Грета Гарбо, Хосе Лесама Лима, Бунюэль, Луи Армстронг, Борхес, Мишо, Дино Буццати, Макс Эрнст, Певзнер, Гильгамеш (?), Гарсиласо, Арчимбольдо, Рене Клер, Пьеро ди Козимо, Уоллес Стивенс, Айзек Динесен. Имена Рембо, Пикассо, Чаплина, Альбана Берга[568] и некоторых других были зачеркнуты тоненькой линией, как будто их известность была слишком очевидна, чтобы о ней упоминать. Но они все были более или менее таковыми, почему Морелли и не решился включить перечень имен ни в одно из своих изданий.
568
*