Если бы я писал такую книгу, то стандарты поведения (включая самые необычные, даже их элитную категорию) было бы невозможно объяснить с помощью психологического инструментария. Участники в этом случае казались бы нездоровыми людьми или просто полными идиотами. И не потому, что они оказались бы неспособны к обычным реакциям типа „вызов-ответ“: к любви, ревности, состраданию и всему, что за этим следует, а потому, что способность к сублимации, которая заложена в любом homo sapiens, с трудом выберется на дорогу, будто некий третий глаз[574] неотступно следит за ней исподлобья. И все превратилось бы в беспокойство, тревогу, самоуничтожение, все стало бы территорией, где вероятность психологических изысканий отступила бы в растерянности, и эти марионетки изничтожали бы друг друга, или любили бы, или узнавали бы друг друга, даже не подозревая, что жизнь пытается поменять ключ — в них самих, через них и ради них, — что происходит едва ощутимая попытка зарождения его в человеке, как когда-то родились ключ-разум, ключ-чувство, ключ-прагматизм. И что каждое последующее поражение есть приближение к окончательному преобразованию, что человек есть то, чем он хочет быть, чем пытается быть, запутавшись в словах и поступках, в радости, забрызганной кровью, и прочей риторике вроде этой».
(-23)
63
— Лежи спокойно, — сказала Талита. — Можно подумать, я тебе не компресс холодный ставлю, а поливаю тебя серной кислотой.
— Похоже на электрошок, — сказал Оливейра.
— Не говори ерунду.
— А перед глазами какое-то свечение, что-то в духе Нормана Мак-Ларена.[575]
— Подними чуть-чуть голову, подушка низковата, я тебе подложу еще одну.
— Лучше бы ты оставила в покое подушку и поменяла мне голову, — сказал Оливейра. — Хирургия у нас еще в пеленках ходит.
(-88)
64
Однажды, когда они, как обычно, встретились в Латинском квартале, Пола стояла и что-то рассматривала на тротуаре, и половина прохожих тоже стояли и смотрели на тротуар. И правда, стоило остановиться — тут можно было увидеть профиль Наполеона, затем прекрасное изображение собора в Шартре, а чуть подальше кобылу с жеребенком на зеленом лугу. Авторами рисунков были два светловолосых парня и девушка азиатского типа. Коробочка из-под цветных мелков была доверху наполнена монетами по десять — двадцать франков. Время от времени кто-нибудь из художников наклонялся, чтобы добавить какую-нибудь деталь, и легко было заметить, что в этот момент количество подношений увеличивалось.
— Они действуют по системе Пенелопы, разве только не распускают то, что плетут, — сказал Оливейра. — Вот эта сеньора, например, не собиралась развязывать завязочки своего кармана, пока малышка Цонг-Цонг не бросилась на асфальт, чтобы подправить портрет голубоглазой блондинки. Всегда приятно смотреть, как другие работают.
— Ее зовут Цонг-Цонг? — спросила Пола.
— Почем я знаю. Но щиколотки у нее красивые.
— Столько трудились, а вечером придут дворники и все сотрут.
— В этом-то все и дело. Цветные мелки как эсхатологическое явление — вот тебе тема для диссертации. Если муниципальные дворники не покончат со всем этим на рассвете, Цонг-Цонг лично явится сюда с ведром воды. По-настоящему кончается только то, что начинается каждое утро. Люди бросают монетки, даже не зная, что их надувают, поскольку на самом деле эти рисунки не стираются никогда. Их можно сделать на другом тротуаре и в других цветах, но они сделаны той же рукой, мелками из той же коробочки, теми же ловкими приемами. Говоря точнее, если один из этих парней будет все утро просто махать руками, он все равно заслужит свои десять франков, как если бы он нарисовал Наполеона. Но нам нужны доказательства. Они перед нами. Брось им двадцать франков, не скупердяйничай.
— Я уже бросила до твоего прихода.
574
Пометка Вонга (карандашом): «Метафора выбрана специально для того, чтобы указать направление мысли».