Кому-то это может показаться смешным, кто-то может подумать, что все это говорится не всерьез, ан нет, очень даже всерьез, одна улыбка прорыла гораздо больше всяких полезных туннелей, чем все слезы мира, хотя разные упертые выскочки могут и дальше считать, что Мельпомена плодотворнее, чем Королева Маб.[595] Следовало бы раз и навсегда с этим не согласиться. Выход, может, и есть, но этот выход должен стать входом. Может, и есть тысячелетнее царство, но, если бежать от неприятеля, вражеской крепости не возьмешь. По сей день нынешний век только и делает, что убегает от тысячи разных вещей, ищет какие-то двери и порой их вышибает. Что происходит потом, никому не известно, те, кому удавалось это увидеть, погибали, тут же проваливаясь во мрак забвения, другие осуществляли свое маленькое бегство, встав на путь конформизма, в небольшой загородный домик, в литературные или научные изыскания, в туристические поездки. Бегства планируются, они технологически разработаны, у них есть соответствующий модуль или формула, как у нейлона. Существуют дураки, которые верят, что напиться — это метод или что можно найти выход в наркотиках или гомосексуализме, сгодится любая вещь, прекрасная или пустяковая сама по себе, однако глупо возводить ее в систему или считать ключом к тысячелетнему царству. Может, и есть другой мир где-то внутри этого, но только мы его не отыщем, складывая по кусочкам из потрясающей беспорядочности дней и жизней, не отыщем мы его, ни атрофируя жизнь, ни гипертрофируя ее. Того мира не существует, его нужно заново возрождать, как птицу феникс. Тот мир существует внутри этого, как в составе воды существуют кислород и водород или как на страницах 78, 457, 3, 271, 688, 75 и 456 Академического словаря испанского языка есть все необходимое, чтобы написать какую-нибудь одиннадцатисложную строфу из Гарсиласо.[596] Допустим, что мир — это некая фигура речи, которую надо суметь прочесть. Прочитав, мы сумеем ее воссоздать. Кому интересен словарь сам по себе? Но если в результате сложных алхимических реакций, взаимопроникновения и смешения простейших элементов появляется Беатриче на берегу реки, почему естественным образом не предположить, что из этого тоже может что-то в свою очередь родиться? Какой бессмысленной выглядит задача человека, нацепившего на себя парик и складывающего по кусочкам свой надоевший до тошноты еженедельный распорядок: одна и та же еда, одни и те же дела, чтение одной и той же газеты, приложение одних и тех же принципов в тех же самых обстоятельствах. Может, это и есть тысячелетнее царство, но если мы однажды туда войдем, если станем им — оно будет называться по-другому. Даже если подхлестывать время хлыстом Истории, даже если покончить с нагромождением всяких даже, все равно нашей целью останется красота, а пределом желаний — мир на земле, мы всегда будем по эту сторону двери, где, в сущности, не всегда так уж плохо, где достаточно людей, довольных своей жизнью, у которых есть хорошие духи, приличная зарплата, высокохудожественная литература, стереофонический проигрыватель, и что, собственно, волноваться, если мир все равно когда-нибудь придет к концу, история уже приближается к своей наивысшей точке, род человеческий выходит из промежуточной стадии и переходит в эру кибернетики. Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо.
595
*