Провоцировать, слепить текст будто бы неряшливый, бессвязный, неконгруэнтный, антироманический (но не антиромантический). Не запрещая себе использовать великие достижения этого жанра, когда того требует ситуация, однако всегда помня совет Андре Жида: Ne jamais profiter de l’élan acquis.[619] Как любое создание западной культуры, роман довольствуется установленными нормами. Решительно противостоять им, найти способ уйти от них и для этого срубить под корень всю системную конструкцию характеров и ситуаций. Приемы: ирония, непрестанная самоирония, неконгруэнтность, безудержная игра воображения.
Попытка такого рода есть фактический отказ от литературы; отказ частичный, поскольку она опирается на слово, но она должна скрывать в себе этот отказ в каждой операции, которую предпринимают автор и читатель. То есть использовать роман, как используют револьвер, чтобы поддержать мир, поменяв таким образом его знак. Взять от литературы ее назначение быть живым мостиком от человека к человеку, которое в трактате или эссе сохраняется только для специалистов. Повествование, которое не стало бы предлогом для передачи „послания“ (не бывает посланий, есть только посланники, они сами и есть послание, так же как любовь — это тот, кто любит); повествование, которое служит коагулянтом человеческих жизней, катализатором запутанных и малопонятных представлений, от которого достается в первую очередь тому, кто пишет, — вот что такое написать эту книгу как антироман, потому что установленные нормы неизбежно оставляют за рамками малейшие признаки того, что могло бы превратить нас в посланцев, приблизить нас к нашему пределу, нас, которые пока еще так от этого далеки.
Странным образом автор создает себя сам через свое произведение. Если в этом месиве, которое есть прожитый день, погружение в существование, мы хотим найти эффективно работающие ценности, которые приведут нас наконец к тому, что мы услышим друг друга, то что тогда делать с чистым разумом,[620] со здравомыслящим здравым смыслом? Со времен античной Греции до сегодняшнего дня диалектическое мышление располагало достаточным временем, чтобы это принесло свои плоды. И мы поедаем эти плоды, они прекрасны на вкус, правда кишат радиоактивными элементами. Но вот сейчас-то, в конце банкета, что же это мы все такие невеселые, братья мои по одна тысяча девятьсот пятьдесят какому-то году?»
Еще одна запись, видимо в дополнение:
«Положение читателя. Вообще говоря, каждый романист ждет от своего читателя, что тот поймет его, учитывая собственный жизненный опыт, или воспримет написанное как своего рода послание, которое глубоко заденет его душу. Писатель-романтик хочет, чтобы его поняли через него самого или через его героев; писатель-классик стремится научить, оставить свой след в истории.
Третья возможность: сделать читателя своим соучастником, товарищем и попутчиком. Объединить того и другого одновременностью, поскольку чтение уничтожает время, в которое живет читатель, и переносит его во времена автора. Таким образом, читатель может стать соучастником и сопереживателем авторского опыта, в тот же момент и в той же форме. Любые эстетические ухищрения в этом случае бесполезны: важен только материал, причем в процессе его вынашивания, непосредственный жизненный опыт (который передается через слово, конечно, однако через слово, как можно меньше нагруженное эстетически; вот тогда получится „комический“ роман с его антиградациями, иронией и прочими знаками-указателями, которые ведут к чему-то совершенно иному).
Для такого читателя, для mon semblable, mon frère,[621] комический роман (а что такое „Улисс“?[622]) должен быть похожим на сон, где за пределами того обычного, что происходит, мы чувствуем нагруженность чем-то более серьезным, во что не всегда умеем проникнуть. В этом смысле комический роман должен обладать образцовым целомудрием; он не обманывает читателя, не погоняет его, словно взнузданную лошадь, своими эмоциями или намерениями, но дает ему что-то вроде податливой глины, некую начальную разработку, содержащую в себе признаки, присущие всем людям вообще, а не какому-то отдельному индивидууму. Или, лучше сказать, дает фасад с окнами и дверями, за которым кроется тайна, которую читателю-соучастнику предстоит отыскать (в этом его соучастие) и которую он может так и не раскрыть (в этом его сопереживание). То, что автор подобного романа может достичь для себя самого, повторится (возможно, в преувеличенном объеме, и это замечательно) в читателе. Что касается читателя-самки, он, возможно, остановится перед фасадом, известно ведь, что фасады бывают необыкновенно красивыми и весьма trompe l’œil,[623] и что перед ними могут разворачиваться, ко всеобщему удовольствию, и комедии, и трагедии о так называемом honnête homme.[624] И все будут довольны, а кто против — чтоб заболеть ему бери-бери[625]».
619
Никогда не спекулировать тем, что достиг
621
Моего ближнего, моего брата
625
*