(-99)
83
Человек придумывает себе душу, когда он ощущает свое тело как паразита, как пиявку, присосавшуюся к его «я». Достаточно почувствовать, что живешь (не просто принять жизнь как допущение вроде как-хорошо-что-я-живу), как тут же нечто близкое и любимое в твоем теле, к примеру правая рука, превращается в объект, который самым неприятным образом имеет двойственную природу: рука — это не я, в то же время — это одна из моих составляющих.
Я ем суп. И тут, впадая в безумие, думаю: «Суп во мне, он у меня в мешке, который я никогда не увижу, у меня в желудке». Я ощупываю его пальцами и чувствую вздутие, чувствую, как бродит еда у меня внутри. Вот что такое я, мешок с едой внутри.
Тогда-то и рождается душа: «Нет, я не это».
А вот как раз это (давайте по-честному хоть раз)
да, да, именно это. С изящной оговоркой для самых чувствительных: «И это тоже я». Или еще одна ступенька: «Я в этом».
Я читаю «The Wawes»,[628] эти кружева, сотканные из пепла, этот сюжет, созданный из пены. А в тридцати сантиметрах от моих глаз медленно булькает суп в моем желудке, на ноге растет волосок, и незаметно набухает жировик у меня на спине.
Однажды, в конце того, что Бальзак назвал бы оргией, один тип, в котором не было никакой метафизики, сказал мне, намереваясь пошутить, что когда он испражняется, то всегда испытывает чувство чего-то нереального. Я помню его слова: «Встаешь, оборачиваешься, смотришь и тут же говоришь себе: „Неужели это сделан я?“»
(Как в стихотворении Лорки: «Другого средства нет, сынок, пусть вытошнит тебя! И нет другого средства».[629] И кажется, еще у Свифта, этого безумца: «Но, Селия,[630] Селия, Селия испражняется».)
О физической боли как о метафизическом стрекале написано множество всякой всячины. Для меня любая боль — это двойная атака: она, как никогда, заставляет меня почувствовать разлад между моим «я» и моим телом (и фальшь этого разлада, придуманного для самоутешения), и в то же время она сближает меня с моим телом, она делает его моей болью. Боль для меня — что-то более свое, чем наслаждение или даже ощущение подвижности моих членов. Это подлинные узы. Если бы я умел рисовать, я бы изобразил боль в виде аллегории, изгоняющей душу из тела, но в то же время показал бы, что все это не по-настоящему: разные варианты все того же комплекса, чье единство состоит в отсутствии такового.
(-142)
84
Бродя по набережной Селестэн, я наступаю на сухие листья, и когда поднимаю какой-нибудь из них и всматриваюсь в него, то вижу, что он наполнен пыльцой старого золота, под которым кроются земные глубины с запахом мшистых зарослей, прилипающих к моей ладони. И потому я приношу сухие листья к себе в комнату и прикрепляю их к абажуру лампы. Заходит Осип, сидит часа два, а на лампу даже не взглянет. На следующий день появляется Этьен и, не успев стянуть берет с головы, тут же Dis done, c’est épatant, ça!,[631] берет лампу в руки, рассматривает листья, приходит в полный восторг, Дюрер, прожилки и т. д.
Одна и та же ситуация и два варианта… Я сижу и думаю обо всех тех листьях, которых я не увижу, я, собиратель сухих листьев, и о стольких вещах, которые носятся в воздухе и которых не видят глаза, бедные летучие мыши среди книг, фильмов и засушенных цветов. Вокруг меня лампы, вокруг меня листья, которых мне не увидеть.
И так, оттолкнувшись от feuille en aiguille,[632] я думаю о том особенном состоянии, когда всего лишь на момент мы угадываем в пространстве невидимые лампы и листья, чувствуем, что они есть, где-то тут, рядом, за пределами видимого. Это так просто, любое возбуждение или депрессия подталкивают меня к состоянию, благоприятному для
я бы назвал его паравидением
иначе говоря (самое плохое как раз то, что надо говорить)
способность на секунду как бы уйти от себя, чтобы вдруг попытаться понять себя извне или изнутри, но в другом плане,
как будто я — это тот, кто смотрит на меня (нет, лучше — потому что на самом деле я себя не вижу — как будто кто-то проживает за меня эти мгновения).
628
«Волны»
629
* «Другого
630
*