Амебу uso nostro[636] неведомое обступает со всех сторон. Я могу знать много и, в определенном смысле, многое прожить, но тут другое приближается ко мне со стороны моего самого уязвимого места и чешет мне голову своим холодным ногтем. Самое плохое, что чешет, когда у меня не чешется, а вот когда зуд начинается — когда я хочу знать, — все, что меня окружает, выглядит таким установившимся, таким благоустроенным, таким завершенным, таким основательным и так хорошо снабженным ярлыками, что я начинаю думать, уж не приснилось ли мне все это, возможно, мне и так хорошо, возможно, я достаточно защищен и не должен давать волю воображению.
(Последняя suite)
Воображение совсем захвалили. А оно, бедняга, не способно продвинуться на сантиметр дальше ограничителей, до которых достанут щупальца. До этого места — куда хочешь, с живостью необыкновенной. Но в ином пространстве, где дуют космические ветры, которые Рильке ощущал над своей головой, Мадам Воображение не в ходу. Но detto.[637]
(-4)
85
Бывают жизни, похожие на литературные статьи в газетах и журналах, поначалу всего так много, а кончается все облезлым хвостиком, где-то на тридцать второй странице, между объявлениями о распродажах и рекламой зубной пасты.
(-150)
86
Все члены Клуба, за исключением двоих, сходились на том, что легче понять Морелли по тому, что он цитирует, нежели по его авторским выкрутасам. Вонг до самого своего отъезда из Франции (полиция не захотела продлить ему carte de séjour[638]) настаивал на том, что не стоит дурить себе голову, пытаясь размотать навороты старика, раз и навсегда запечатленные в следующих двух цитатах, из Повеля и Бержье[639] соответственно:
«Возможно, есть в человеке такое место, откуда можно ощутить всю реальность целиком. Это предположение кажется бредовым. Огюст Конт[640] объявил, что химический состав звезд, видимо, узнать будет невозможно. А на следующий год Бунзен[641] изобрел спектроскоп».
«Язык, так же как и мышление, основывается на двоичном арифметическом функционировании нашего мозга. Мы различаем „да“ и „нет“, позитивнее и негативное. <…> Единственное, о чем свидетельствует мой язык, — о медлительности мировосприятия, ограниченной этой двоичностью. Недостаточность языка очевидна и вызывает горькие сожаления. Но что в таком случае можно сказать о недостаточности двоичного разума как такового? Внутренний смысл бытия, суть вещей от него ускользают. Он способен открыть, что свет по своему характеру является одновременно постоянным и переменным, что в молекуле бензола все ее шесть атомов имеют двойную связь и тем не менее являются взаимоисключающими; он принимает это, но не может понять, он не способен ввести в свою структуру реальность глубинных структур, которые он изучает. Чтобы достичь этого, необходимо изменить его состояние, необходимо, чтобы в головном мозгу начали действовать иные механизмы, чтобы двоичный разум был таким аналогом сознания, который вобрал бы в себя все формы и усвоил бы любые невоспринимаемые до сих пор ритмы этих глубинных структур».
(-78)
87
В 1932 году Эллингтон записал Baby, when you ain’t there,[643] одну из своих тем, которую хвалили меньше всего и которую даже верный Барри Уланов[644] не счел достойной отдельного упоминания. Кути Уильямс[645] поет, до странности бесчувственно, следующее:
Почему в определенную минуту так хочется сказать: «Я это любил»? Я любил эти блюзы, чей-то силуэт на улице, жалкую пересохшую северную речку. Что-то вроде доказательства, борешься против небыти, которая сметет нас всех. Потому и витают в воздухе души все эти мелочи, воробышек, принадлежавший Лесбии,[647] блюзы, занимающие в памяти небольшое место, где-то между запахами, эстампами и пресс-папье.
639
*
645
*
646
647
*