И тогда,
…останется лишь вселенский свет многих огней, освещая до самой глубины сердца народов…
И все было бы хорошо, как вдруг:
Дамы и господа! Настоящее письмо я пишу среди ужасного шума. Однако я продолжаю писать; вы все никак не поймете, — для того чтобы о МИРОВОМ ГОСПОДСТВЕ написалось (?) как следует, чтобы действительно было достигнуто вселенское понимание, я заслуживаю, мягко говоря, вашей всесторонней помощи, дабы каждая строка и каждая буква стояли бы на своем месте, вместо этого поноса, мать вашу так и растак, и еще раз так же, сукины вы дети, пошли вы все, знаете куда, вместе с вашей долбаной матерью и с вашим шумом.
Ну и что с того? В следующей строчке опять экстаз:
О, вселенские миры! Да расцветет их духовный свет, подобно прекрасным розам, в сердцах всех народов…
И заканчивалось письмо столь же цветисто, хотя и с довольно любопытными добавлениями в последний момент:
…Вся Вселенная должна очиститься, подобно Вселенскому свету Христа, и в каждом человеке расцветет цветок с бесчисленными лепестками, которые вечно будут освещать земные пути; и да воссияет все чистым светом МИРОВОГО ГОСПОДСТВА, говорят, ты меня больше не любишь и теперь у тебя на уме совсем другое. — С глубоким уважением. Мехико, Д. Ф., 20 сентября 1956 г. — улица 5 Мая, 32, 111. Дом «Париж». Лиц-ат ХУАН КУЭВАС.
(-53)
90
В те дни его мучило беспокойство, а дурная привычка подолгу мусолить одно и то же вовсе добивала, но он ничего не мог с собой поделать. Он беспрестанно возвращался к своему главному вопросу, а то неуютное состояние, в котором он жил по вине Маги и Рокамадура, побуждало его все глубже анализировать ту западню, в которую он попал. В таких случаях Оливейра брал чистый лист бумаги и писал главные слова, определяющие ход его мысленной жвачки. Например, он писал: «Виликий вапрос» или «зопадня». Этого было достаточно, чтобы расхохотаться и с удовольствием заварить себе еще один мате. «Единение, — писал Холивейра. — Мое эго и его эго». Подобные графологические штуки действовали на него, как на других пенициллин. Становилось легче, думалось спокойнее. «Самое главное — не слишком заноситься», — говорил себе Оливейра. После чего чувствовал, что способен думать без того, чтобы слова играли с ним самым подлым образом. Прогресс, однако, был чисто теоретическим, поскольку великий вопрос был все равно неразрешимым. «Кто бы мог подумать, парень, что ты кончишь метафизиком? — спрашивал себя Оливейра. — Если надо выдержать напор трехстворчатого шкафа, че, попытайся не поддаваться хотя бы тумбочке, в часы еженощной бессонницы». Приходил Рональд и предлагал ему подключиться к своей маловразумительной политической деятельности, и всю ночь (Мага тогда еще не привезла Рокамадура из деревни) они проспорили, как Арджуна с Возничим,[648] о действии и пассивности, о причинах, по которым стоит рисковать в настоящем во имя будущего, этой непременной составляющей каждого действия, направленного на социальные цели, о той мере, в которой риск может хоть как-то прикрыть порочность сознания того, кто рискует, и те личные мерзости, которые он совершает каждый день. Рональд в конце концов ушел расстроенный, так и не убедив Оливейру в необходимости поддержать выступления мятежных алжирцев. Дурное послевкусие не покидало Оливейру целый день, потому что гораздо легче сказать «нет» Рональду, чем себе самому. В одном он был абсолютно уверен: нельзя, не предав что-то в себе, отказаться от пассивного ожидания, в котором он жил со дня приезда в Париж. Уступить поверхностному великодушию и пуститься в расклеивание на улицах антиправительственных плакатов — решение чисто светского плана, как будто он улаживает таким образом отношения с друзьями, которые оценили бы его за смелость гораздо выше, чем если бы он нашел подлинные ответы на великие вопросы. Пытаясь рассмотреть вопрос с точки зрения преходящего и абсолютного, он чувствовал, что ошибался в первом случае и был прав во втором. Плохо, когда человек отказывается от борьбы за независимость Алжира или не выступает против антисемитизма или расизма. Но хорошо, когда человек отказывается от быстродействующего дурмана коллективных действий и снова остается наедине с собой перед стаканом горького мате, размышляя над великим вопросом, крутя его, как клубок ниток, конец которого спрятан или, наоборот, из которого торчат четыре или пять концов.