— Почему именно здесь? — удивленно спросила Пола Она оглядела желтое покрывало, облезлую сырую комнату, абажур с розовой бахромой, свисавший с потолка.
— Здесь ли, в другом ли месте…
— Если дело в деньгах, так я ведь просто так спросила, дорогой.
— Если дело в том, что тебе противно, так ты только скажи, и мы пойдем в другое место, сокровище мое.
— Мне не противно. Просто здесь некрасиво. А может быть…
Она улыбнулась ему, словно пытаясь понять. Ее рука нашла руку Оливейры, когда они одновременно наклонились, чтобы снять покрывало. И весь вечер он еще раз, в который уже раз, как бессчисленное количество раз, был ироничным и растроганным свидетелем собственного тела, свидетелем открытий, очарований и разочарований последовавшей за тем церемонии. Он безотчетно привык к ритмам Маги, и вдруг другое море, другой прибой увлек его, оттащив от автоматизма, вставал перед ним новой волной и, казалось, мог вслепую уничтожить его одиночество, заполненное призраками. Очарование и разочарование перехода от одних губ к другим, оттого что ты гладишь шею там, где только что спала твоя рука, и вдруг чувствуешь другой изгиб, кожа более плотная, и жилка немного напряглась от усилия, потому что она приподнялась, чтобы поцеловать тебя или укусить. Каждый миг ты встречаешь не то, к чему привык, и это так сладостно, тебе нужно то отодвинуться чуть подальше, то опустить голову, чтобы найти губы, которые раньше были так близко, ты гладишь бедро, оно более покатое, ждешь каких-то слов, а их нет, настаиваешь рассеянно, пока не поймешь, что все надо выдумывать заново, что код еще не найден, что ключ к нему и шифр должны быть другими, новыми и означать должны совсем другое. Тяжесть тела, запах, звук голоса в смехе или мольбе, когда тянуть время, а когда подгонять, теперь все будет иным, все родится заново в бесконечном повторении, любовь богата на выдумки, бежит от себя самой, чтобы закрутиться головокружительной спиралью, груди отзываются по-другому, губы затягивают глубже или будто издалека, а тот момент, который раньше вызывал гнев и тревогу, теперь лишь игра, не более, резвое веселье, и, наоборот, в тот час, когда тебя клонило в сон под нежное бормотание всяких глупостей, сейчас это минута напряжения, что-то, чего не выразить, но что жаждет вырваться из тебя, словно порыв неутолимой ярости. И только наслаждение в его последнем взмахе все то же; но весь мир до него и после него разлетелся на куски, и надо всему придумать новое имя, каждому движению руки, каждому изгибу рта, каждой тени.
Второй раз это произошло в комнате Полы, на улице Дофин. Если можно выразить словами все то, что он там увидел, то действительность превзошла все его самые смелые ожидания. Каждая вещь была на своем месте, и у каждой вещи было свое место. История современного искусства была скромно представлена на почтовых открытках: одна с работой Клее, одна с Поляковым,[655] одна с Пикассо (последняя в силу определенной снисходительности), одна с Манесье[656] и одна с Фотрье.[657] Развешаны они были весьма художественно, на хорошо продуманном расстоянии друг от друга. Небольшого размера Давид[658] с площади Синьории тоже выглядел весьма к месту. Бутылка перно и бутылка коньяку. На постели мексиканское пончо. Пола иногда играла на гитаре, память об одной любви, случившейся на плоскогорье. У себя в комнате она была похожа на Мишель Морган,[659] но только с темными волосами. На двух книжных полках разместились: «Александрийский квартет» Даррелла, зачитанный и исчерканный пометками, Дилан Томас в переводе, испачканный помадой, несколько номеров журнала «Two Cities»,[660] Кристиан Рошфор, Блонден,[661] Саррот (не разрезанная) и несколько номеров «NRF». Остальные книги лежали около постели, на которой Пола немножко поплакала, вспомнив подругу, которая покончила с собой (фотографии, страничка, вырванная из дневника, засушенный цветок). После чего Оливейре уже не казались странными несколько извращенные ласки Полы, и то, что она первая открыла путь к наслаждениям, и что когда наступила ночь, они будто лежали на пляже, где песок медленно отступает перед водой, полной водорослей. Он тогда впервые назвал ее Полюс Парижа, в шутку, и ей понравилось, она повторила это имя и чуть укусила ему губу, прошептав: «Полюс Парижа», словно вбирала в себя это имя и хотела быть его достойной, полюс Парижа, Париж Полы, зеленоватый свет неоновой рекламы мерцает за шторами из желтой соломки, Пола Париж, Полюс Парижа, обнаженный город, ее естество отзывается на его ласки в ритме трепещущих занавесок, Пола Париж, Полюс Парижа, с каждым разом все более своя, груди уже не удивляют, рука, повторяя ласку, изучила изгиб живота и беспрепятственно дойдет до нужного предела, раньше или позже, губы уже стали знакомыми и понятными, язык маленький и острый, слюны меньше, зубы ровные, губы раскрываются, чтобы он мог коснуться десен, войти и изучить каждую теплую складочку, где чуть слышен запах коньяка и табака.
660
«Два города»
661
*