Орасио, Орасио.
Merde, alors.[684] А почему бы и нет? Я говорю о тех временах, о «Севр-Вавилоне», а не об этой элегической успокоенности, когда знаешь, что игра уже сыграна.
(-68)
94
Мореллиана
Проза может протухнуть, так же как бифштекс из вырезки. Я еще несколько лет назад заметил признаки гниения в моей писанине. Как и я, она подвержена ангинам, желтухам, аппендицитам, но она значительно быстрее меня продвигается к окончательному распаду. Сгнить окончательно означает покончить с нечистотой любых составов и вернуть натрию, магнию, углероду их химически чистые права. Моя проза гниет со стороны синтаксиса и приближается — какого труда это стоит — к простоте. Думаю, поэтому я уже не смогу писать «связно»; с первых же шагов слова встают дыбом, и я буксую. Fixer des vertiges,[685] как здорово. Однако я чувствую, что следует установить основные составляющие. Стихи служат как раз для этого, и некоторые ситуации в романах, рассказах и пьесах тоже. Все остальное — начинка, и у меня это не получается.
— Значит, выходит, главное — это составляющие? Но углерод заслуживает меньшего внимания, чем история семьи Германтов.[686]
— Мне почему-то кажется, то, что я называю составляющими, — это из области композиции. Чтобы перевернуть школьные представления о химии. Когда композиция доходит до своего крайнего предела, открывается поле действия для составляющих. Надо установить их и, если возможно, стать ими.
(-91)
95
В записках, оставленных Морелли, он до странности часто упоминал о своих намерениях. Проявляя странный анахронизм, он интересуется исследованиями, утверждающими или опровергающими дзен-буддизм, которым в те годы лихорадочно увлекались beat generation.[687] Анахронизм состоял не в самом этом факте, а в том, что Морелли был куда более радикален в своих духовных устремлениях, чем калифорнийские юноши, пьяные от санскрита и баночного пива. В одной из своих записей он, как и Судзуки, предполагает, что язык — это что-то вроде возгласа или крика, идущего непосредственно от внутреннего опыта. Далее следовали образцы диалогов учителей с учениками, абсолютно непонятных для рационального слуха и для любой логики, основанной на дуализме и двоичности, таким образом, ответы учителей на вопросы учеников заключались в основном в том, чтобы дать ученику палкой по башке, вылить на него кувшин воды, вытолкать пинками на улицу или, в лучшем случае повторить вопрос ученика, глядя ему в лицо. Похоже, Морелли по вкусу этот совершенно безумный мир, он полагает, что подобный стиль поведения может служить настоящим уроком, единственным способом открыть ученику глаза души и действительно разбудить его дремлющий разум. Подобное насаждение иррационального казалось ему, в определенном смысле, правомерным, ибо уничтожало те структуры, на которых зиждились западные ценности, ту ось, которая корнем проросла в историческое сознание человека и которая в аналитическом мышлении (включая эстетическое чувство и даже поэтическое) предполагает инструмент выбора.
Тон этих записей (заметки сделаны учитывая метод мнемотехники[688] или еще с какой-то невыясненной целью), по всей вероятности, указывает на то, что Морелли пустился в авантюру, аналогичную тому произведению, на создание и публикацию которого он потратил в те годы столько сил. Некоторым его читателям (и ему самому) показалась забавной попытка написать что-то вроде романа, где не просматривалась бы никакая логическая последовательность. В конце концов ему удалось прийти к компромиссу с самим собой и найти соответствующий метод (хотя все равно нелепо выбирать литературный прием для целей, которые к литературе отношения не имеют)*.
685
Остановить мимолетность мгновения
686
*
688
*