(-18)
98
Так оно и бывает: те, кто освещают нам путь, — слепы. Так и бывает: тот, кто, сам не зная того, стремится указать нам единственно возможный путь, сам не способен следовать по этому пути. Мага никогда не узнает, что своим пальцем она провела по всем самым тонким трещинкам на зеркале, с какой точностью ее молчание, ее нелепое внимание, ее суета ослепленной сороконожки были паролем и отзывом для меня, который жил в себе, который жил нигде. А вот это вот, насчет тонких трещинок… Поэтизировать легко[713], Орасио, / но стать счастливым трудно.
Объективный взгляд на вещи: Она была не способна указать мне на что-либо на моей территории, она и на своей-то передвигалась путаясь, спотыкаясь и на ощупь. Металась, как безумная летучая мышь, как муха, которая летает по комнате. А я сидел и смотрел на нее, как вдруг — указание, догадка. Она и не знала, что ее очередные слезы или то, как она делала покупки или жарила картошку, были знаками. Морелли имеет в виду именно это, когда пишет: «До полудня чтение Гейзенберга, записи, картотека. Сын консьержки приносит мне почту, и мы говорим с Ним о модели самолета, которая стоит у него дома на кухонном столе. Разговаривая, он два раза подпрыгивает на левой ноге, три раза на правой, потом два раза на левой. Я его спрашиваю, почему два и три, а не по два и не по три. Он удивленно смотрит на меня, не понимая. Такое впечатление, что мы с Гейзенбергом по другую сторону территории, а мальчишка, который продолжает подпрыгивать то на одной ноге, то на другой, не сознавая того, где-то за пределами этой территории и что вот-вот он сойдет с нашей и всякое общение будет потеряно. Общение с кем, для чего? Ладно, читаем дальше; быть может, Гейзенберг…»
(-38)
99
— Он не в первый раз намекает на бедность языка, — сказал Этьен. — Я бы мог привести несколько моментов, когда персонажи не убедительны даже для самих себя и чувствуют себя так, будто вместо них существует только рисунок из их мыслей и слов и что этот рисунок обманчив. Honneur des hommes, Saint Langage…[714] Но мы-то от этого далеки.
— Не так уж далеки, — сказал Рональд. — Морелли хочет одного: вернуть языку его права. Он говорит о том, чтобы очистить его, исправить, заменить «нисходить» на «спускаться» в качестве санитарной меры; но по сути, он пытается вернуть глаголу «нисходить» весь его блеск, чтобы его можно было употреблять запросто, как я зажигаю спички, а не как декоративный фрагмент, чтоб он стал таким же общим местом, как и любой другой.
— Да, но эта битва происходит в нескольких планах, — сказал Оливейра после долгого молчания. — Из того, что ты сейчас прочитал, ясно видно: Морелли обвиняет язык в том, что он всего-навсего оптический обман, отражение фальшивого и несовершенного organum,[715] который показывает нам лишь внешнюю сторону реальности и людей. Язык как таковой для него не важен, разве что в плане эстетическом. Однако его ссылки на ethos[716] абсолютно верны. Морелли понимает, что эстетическое письмо — это мошенничество и обман, оно создает читателя-самку, читателя, который хочет не проблем, а готовых решений или проблем надуманных и далеких, над которыми можно было бы пострадать, удобно усевшись в кресле, не участвуя в драме, которую нужно принять как свою собственную. В Аргентине, если Клуб позволит мне привести конкретный пример, подобное жульничество держит нас в состоянии покоя и довольства на протяжении целого века.
— Счастлив тот, кто находит себе подобных, читателей активных, — процитировал Вонг. — Это написано на листке голубой бумаги, в папке двадцать один. Когда я впервые прочитал Морелли (в Медоне[717], мы смотрели запрещенный фильм, сделанный кубинскими друзьями), мне показалось, что вся его книга — Большая Черепаха лапами кверху. Его трудно понять. Морелли глубокий философ, хотя иногда невыносимо грубый.
— Ты не лучше, — сказал Перико, слезая с табуретки и протискиваясь к столу. — Все эти фантазии по исправлению языка — академические изыскания, чтобы не сказать грамматические. Низойти или спуститься, важно, что персонаж идет вниз по лестнице, и точка.
— Перико, — сказал Этьен, — уводит нас от излишней изысканности, от нагромождения абстракций, которые порой так нравятся Морелли.
— Я б тебе сказал, — проговорил Перико угрожающе. — По мне, все эти абстракции…
713
*