— А у тебя самого так не бывает: ты то карлик, то гигант, в зависимости от состояния духа? — спросил Рональд.
— Я говорю об основе метода, — сказал Перико.
— Он верит в эту основу, — сказал Оливейра. — Основа во времени. Он верит во время, в до и после. Бедняга не нашел ни в одном ящике письменного стола ни одного своего письма, написанного двадцать лет назад, он не понимал тогда: ничто не держится на этом свете, если не прилепить к нему хлебную крошку времени, если мы не изобретем время как таковое, чтобы не сойти с ума.
— Это все касается профессии, — сказал Рональд. — Но что за этим, за этим-то что…
— Поэт, — сказал Оливейра, искренне волнуясь. — Тебе бы следовало называться Behind[722] или Beyond,[723] дорогой мой американец. Или Yonder,[724] уж такое красивое словечко.
— Ничто не имеет смысла, если «за этим» ничего нет, — сказал Рональд. — Любой автор бестселлеров пишет лучше Морелли. Если мы его читаем, если мы собрались здесь сегодня вечером, так все потому, что у Морелли есть то, что было у Берда[725], что иногда вдруг появляется у Каммингса или у Джексона Поллока, и хватит примеров, в конце концов. А почему, собственно, хватит? — выкрикнул Рональд, в то время как Бэбс смотрела на него с восхищением, буквальновпитываякаждоеслово. — Приведу еще несколько примеров, первое, что придет в голову. Каждый понимает, что Морелли усложняет себе жизнь не ради собственного удовольствия и, кроме того, что его книга есть беспардонная провокация, как все на свете, что хоть чего-то стоит. В этом технократическом мире, о котором ты говоришь, Морелли пытается спасти то, что в нем умирает, но чтобы спасти — сначала надо убить или, по крайней мере, сделать переливание крови, то есть как бы воскресить. Ошибка поэтов-футуристов, — сказал Рональд, к огромному восхищению Бэбс, — в том, что они пытались объяснить машинизацию, веря, что таким образом они спасутся от лейкемии. Но если мы будем вести литературные беседы о том, что происходит на мысе Канаверел, мы не станем лучше понимать окружающую действительность, я полагаю.
— Правильно полагаешь, — сказал Оливейра — Продолжим поиски Yonder, есть куча всяких Yonder’oв, которые можно открывать одного за другим. Для начала я бы сказал, что эта технократическая реальность, которую приемлют сегодня люди науки и читатели «Франс суар», этот мир кортизона, гамма-лучей и очищения плутония имеет довольно мало общего с действительностью, как, впрочем, и мир «Roman de la Rose».[726] Если я несколько минут назад напомнил об этом Перико — так это для того, чтобы он понял: его эстетические критерии и его шкала ценностей уже почти не существуют и что человек, столько ожидавший от разума и духа, чувствует себя преданным и смутно сознает, что его оружие повернулось против него самого, что культура, civiltà,[727] завела его в тупик, где вся barbarie[728] науки есть не более чем вполне объяснимая реакция. Извините за словарь.
— Это уже было сказано Клагесом[729], — произнес Грегоровиус.
— А я на авторские права и не претендую, — сказал Оливейра. — Суть в том, что реальность, принимаешь ли ты реальность Святого престола, Рене Клера[730] или Оппенгеймера[731], — это всегда реальность условная, неполная и частичная. Восхищение иных людей, которое вызывает у них электронный микроскоп, представляется мне не более плодотворным, чем восхищение консьержки перед святым чудом в Лурде[732]. Одни верят в так называемое материальное, другие в так называемое духовное, одни живут как Эмманюэль, а другие следуют нормам дзен, одни рассматривают человеческую судьбу как экономическую проблему, другие — как полнейший абсурд, перечисление может быть очень долгим, выбор огромный. Но сам факт того, что есть выбор и что перечислять можно без конца, лишь доказывает, что мы находимся на предысторическом этапе и что мы предчеловечество. Я не оптимист и сильно сомневаюсь, что когда-нибудь мы достигнем нашей настоящей истории и станем настоящим человечеством. Будет очень трудно дойти до того самого Yonder, о котором я говорил Рональду, ведь никто не станет отрицать, что проблема действительности ставится в рамках всеобщности, речь не идет о спасении отдельных избранных. Люди, которые реализовали себя, которым удалось преодолеть время и сделаться его интегрированным выражением, если можно так выразиться… Да, я полагаю, что такие были раньше и что такие есть теперь. Но этого недостаточно, я чувствую, что мое спасение, если предположить, что оно вообще возможно, должно быть спасением всех до последнего человека. Вот так-то, старик… Мы не среди полей близ Ассизи и не можем рассчитывать на то, что один пример подлинной святости — это уже святость для всех, что каждый гуру станет спасителем для своих учеников.
725
*
729
*
731
*
732
*