— Вообще-то, уже пора домой, — сказала Бэбс, которой хотелось спать.
— Можешь говорить что хочешь, — упорствовал Перико, — однако ни одна революция не была направлена против существующих форм. Речь идет о содержании, приятель, о содержании.
— Мы столетиями тащим за собой содержательную литературу, — сказал Оливейра, — результат видите сами. Именно через литературу я понимаю, представь себе, все, что говорится и думается.
— Уже не говоря о том, что различия между формой и содержанием надуманны, — сказал Этьен. — Это давным-давно известно. Мы делаем различие между способом выражения, то есть языком как таковым, и тем, что он выражает, то есть существующей реальностью как следствием.
— Как тебе угодно, — сказал Перико. — Но мне-то хотелось бы знать вот что: это разрушение, на которое претендует Морелли, то есть разрушение того, что ты называешь способом выражения, во имя лучшего понимания того, что оно выражает, стоит ли это таких усилий?
— Наверное, все это ни к чему, — сказал Оливейра, — но, может быть, мы почувствуем себя чуть менее одинокими в этом тупике, на службе у Великого-Само-довольного-Идеалистического-Реалистического-Эспиритуалистического-Материалистического Запада.
— Думаешь, кому-нибудь удалось прорваться сквозь язык к самым корням? — спросил Рональд.
— Все может быть. У Морелли не хватает для этого не то таланта, не то терпения. Он указывает направление, долбит по одному и тому же месту… Вот книгу оставил. Не так уж много.
— Пошли, — сказала Бэбс. — Поздно уже, и коньяка больше нет.
— И еще одно. То, чего он добивается, абсурдно в том смысле, что никто не знает больше того, что знает, — иными словами, существует антропологическое ограничение. По Витгенштейну, проблемы раскручиваются назад, то есть то, что человек знает, есть человеческое знание, но о самом человеке никто не знает всего того, что нужно знать, для того чтобы его понимание действительности было приемлемым. Гносеологи поставили эту проблему и даже, как им кажется, нашли твердую почву, откуда можно начать движение вперед, в направлении метафизики. То, что какой-нибудь там Декарт в оздоровительных целях пошел на попятную, нам представляется чем-то частичным и даже незначительным, потому что в эту самую минуту некто сеньор Уилкокс из Кливленда с помощью электродов и разных других штук доказал, что мысль распространяется подобно электромагнитным волнам (ему тоже в свою очередь кажется, что он все это хорошо знает, поскольку ему внятен язык, эти явления определяющий, и так далее). Мало того, некий швед выдает живописную теорию о химических процессах, происходящих в головном мозгу.
Мысль как результат взаимодействия каких-то там кислот, названия которых мне не хочется вспоминать. Acido, ergo sum.[734] Капаешь одну каплю на мозговую оболочку — и нате вам, получается Оппенгеймер или доктор Петио, страшный убийца. И таким образом, видно, что cogito, эта Способность Человека, в основном относится к довольно смутной области, где-то между электромагнетизмом и химией, и, возможно, не настолько, как мы думаем, отличается от таких вещей, как северное сияние или фотография в инфракрасных лучах. Вот до чего дошло твое cogito, всего лишь звено в головокружительном потоке сил, ступени которого в тысяча девятьсот пятидесятом году называются, inter alia,[735] электрическими импульсами, молекулами, атомами, нейтронами, протонами, микрочастицами, радиоактивными изотопами, частицами киновари, космическими лучами: Words, words, words,[736]«Гамлет», второе действие, кажется. Не считая того, — добавил Оливейра со вздохом, — что все может оказаться наоборот, и получится, что северное сияние есть явление духа, а все мы такие, какими хотим быть…
— С таким нигилизмом — только харакири, — сказал Этьен.
— Ясное дело, дорогой, — сказал Оливейра. — Но вернемся к старику: итак, цель, которую он преследует, абсурдна, поскольку это все равно что лупить бананом Шугара Рэй[737] Робинсона, настолько малозаметна его атака в обстановке всеобщего кризиса и тотального разрушения классического образа homo sapiens, и не будем забывать, что ты — это ты и что я — это я, или по крайней мере нам так кажется, и хотя у нас нет ни малейшей уверенности в том, что для наших гигантов предков являлось неопровержимым, у нас остается приятная возможность жить и действовать как будто, выбирать рабочую гипотезу, нападая, как Морелли, на то, что кажется особенно фальшивым, во имя некоего смутного ощущения определенности, которая на самом деле не более определенна, чем все остальное, но которая, однако, заставляет нас поднимать голову и, отыскав в который уже раз созвездие Плеяды, пересчитывать звездочки, этих букашек времен детства, этих непостижимых светлячков. Коньяку.