(-108)
104
Жизнь как комментарий к чему-то другому, чего нам не постичь и что находится в одном прыжке от нас, но мы этого прыжка не делаем.
Жизнь, балет, поставленный на исторический сюжет, история о прожитом факте, факт проживания, основанный на реальном факте.
Жизнь, фотография божества, обладание во мраке (женщиной, чудовищем?), жизнь, сводня смерти, сверкающая колода карт таро, которые никто не знает, как толковать, и которые чьи-то подагрические руки раскидывают в печальном одиночестве.
(-10)
105
Мореллиана
Я думаю о забытых жестах, о тех словах и движениях, которые были в ходу у наших дедушек и бабушек, постепенно утраченных, не унаследованных нами, опавших, словно листья, с дерева времени. Сегодня ночью я обнаружил на столе свечу, развлечения ради зажег ее и пошел с ней в коридор. Сквозняк чуть было не задул ее, и тут я увидел, что безотчетным движением поднимаю левую руку, складываю лодочкой и загораживаю пламя этой живой ширмой. Огонь выровнялся, а я подумал, что это движение стало привычным для всех нас (я подумал для всех нас, и подумал правильно, или я так почувствовал) за те тысячелетия, что длилась Эпоха Огня, пока мы не заменили его на электричество. Я вспомнил другие жесты, как женщины приподнимали подол юбки, а мужчины хватались за эфес своей шпаги. Похоже на слова, которые потерялись еще в детстве, потому что ты слышал их в последний раз от стариков, которых уже нет на свете. В моем доме уже никто не скажет «комод камфарного дерева» и никто не говорит «треножник». Это как музыка прошлых лет, как вальсы двадцатых годов, как польки, приводившие в умиление наших дедушек и бабушек.
Я думаю о разных предметах, обо всех этих шкатулках, о вещицах домашней утвари, которые находишь вдруг где-нибудь в сарае, в кухне или в чулане и употребление которых уже никто не может объяснить. Напрасно думать, будто мы понимаем, что такое время: оно хоронит своих мертвецов и хранит ключи. И только в снах, в поэзии, в игре зажжешь свечу, идешь с ней по коридору — и вдруг высунешься в то, чем мы были, прежде чем стали тем, что мы есть теперь, да и есть ли еще — неизвестно.
(-96)
106
Джонни Темпл:
«The Jas Jas Girl»:[746]
(-13)
107
Написано Морелли, когда он лежал в больнице:
Лучшее качество моих предков — это то, что они умерли; скромно, но с достоинством я ожидаю момента, когда это качество перейдет ко мне по наследству. У меня есть друзья, которые обязательно сделают из меня статую, я буду лежать ничком и разглядывать лужу с настоящими лягушками. Если бросить в щель монетку, я начну плеваться водой, а лягушки поднимут переполох и проквакают полторы минуты, время, достаточное для того, чтобы статуя перестала вызывать интерес.
(-113)
108
— Клош, клошар,[748] клошарка, клошарить. В Сорбонне даже как-то состоялась защита диссертации о психологии клошаров.
— Очень может быть, — сказал Оливейра. — Зато у них нет Хуана Филлоя[749], который написал бы им «Толпу». А что сталось с Филлоем, че?
Естественно, Мага этого знать не могла, прежде всего потому, что не подозревала о его существовании. Пришлось объяснить ей, кто такой Филлой и что это еще за «Толпа». Маге очень понравилось содержание книги и то, что креольские линьерос — это все равно что клошары. Она была твердо убеждена, что оскорбительно путать линьерос с нищими, и ее симпатия к клошарке с моста Искусств имела основания, которые теперь казались ей научно подтвержденными. Особенно в те дни, когда она узнала, гуляя по берегу, что клошарка влюблена, симпатия и пожелание, чтобы все кончилось хорошо, стали для Маги как пролеты моста, которые всегда приводили ее в восторг, или как куски жести или проволоки, которые попадались Оливейре под ноги во время прогулок.
747
749
*