— Нет, все закончится гнусно, как всегда, — сказал Оливейра, поднимаясь со своего места. — Видишь благородного представителя власти, который к ним приближается? Пойдем, все это слишком грустно. Бедняжке так хотелось танцевать…
— А какая-то старая зануда увидела ее из окна и подняла шум. Если мы ее встретим, дай ей хорошего пинка под зад.
— Непременно. А ты извинишься за меня и скажешь, что иногда нога у меня сама стреляет, из-за того что под Сталинградом в нее угодил снаряд.
— А тут вступаешь ты и делаешь легкий реверанс.
— Это мне запросто, че, я научился этому, гуляя в парке Палермо[759]. Пошли, выпьем чего-нибудь. Не хочу оглядываться и слышать, как блюститель порядка ее материт. В этом вся проблема. Разве я не должен вернуться и дать под зад ему? О Арджуна, дай совет. А под формой у него запах обычных низостей гражданской жизни. Но detto. Пошли, напьемся еще разок. Я грязнее, чем твоя Эмманюэль, моя грязь копилась веками, «Persil lave plus blanc»[760] а тут надо средство получше, девочка, мытье в космических масштабах. Тебе нравятся красивые слова? Привет, Гастон.
— Salut messieurs dames, — сказал Гастон. — Alors, deux petits blancs secs comme d’habitude, hein?[761]
— Comme d’habitude, mon vieux, comme d’habitude. Avec du Persil dedans.[762]
Гастон посмотрел на него и отошел, покачав головой. Оливейра взял руку Маги в свою и осторожно разогнул ее пальцы, один за другим. Потом положил камешек ей на ладонь и стал по очереди загибать пальцы, после чего запечатал ее руку поцелуем. Мага видела, что он закрыл глаза и что вид у него какой-то отсутствующий. «Комедиант», — подумала она растроганно.
(-64)
109
Иной раз Морелли пытается оправдать бессвязность своей прозы, утверждая, что жизнь других людей, такая какой она предстает перед нами в так называемом реальном плане, похожа не на фильм, а на фотографию, то есть мы не можем охватить весь сюжет целиком, а только отдельные его фрагменты, как греки досократовской эпохи. Только в отдельные моменты мы можем быть с кем-то другим, чью жизнь, как нам кажется, мы понимаем, — либо когда нам говорят о нем, либо когда он сам рассказывает нам о своем прошлом или развертывает перед нами планы своих будущих действий. В конце концов получается что-то вроде альбома с фотографиями, собрание зафиксированных моментов: для нас остается невидимым и процесс перехода из вчера в сегодня, и первый укол неизбежного забвения. Поэтому нет ничего странного в том, что он говорит о своих персонажах в максимально хаотической форме, которую только можно себе представить; связать разрозненные фотографии таким образом, чтобы из этого получился фильм (что так нравится читателю, которого он называет читателем-самкой), означало бы заполнить литературой, предположениями, гипотезами и измышлениями зияющие пробелы между снимками. Порой на фотографии видна только чья-то спина, или рука, опирающаяся на дверной косяк, последние минуты прогулки в поле, открытый рот, из которого вот-вот вырвется крик, пара башмаков в шкафу, люди, гуляющие по Марсову полю, потрепанная открытка, запах духов «Мой коготок» и прочее в том же роде. Морелли полагал так: все, что читатель видит на таких фотографиях и что он старался представить в максимально заостренном виде, должно поставить читателя в условия сопереживания, сделать его почти что участником событий, переживаемых его героями. Все, что он узнавал о них благодаря работе своего воображения, тут же конкретизировалось в действии, но он никогда не пытался включить это в уже написанное или использовать как литературный материал. Мостик между одним событием и другим во всех этих жизнях, так смутно и так непоследовательно описанных, должен представить себе или придумать сам читатель — от манеры причесываться, если Морелли никак об этом не упомянул, до побудительных причин тех или иных поступков, пусть даже необычных или эксцентричных. Книга должна походить на один из тех рисунков, которые предлагают психологи гештальт-школы[763], где определенный набор линий побуждает наблюдателя дополнить в своем воображении недостающие, чтобы рисунок получился законченным. Но порой недостающие линии как раз являются главными и единственными, которые раскрывают смысл. В этом вопросе игривости и дерзости Морелли не было предела.
При чтении книги порой создается впечатление, будто Морелли надеется, что в какой-то момент накопление отдельных моментов само собой вдруг превратится в реальность. Без всякого придумывания мостов, без сшивания отдельных кусков ковра вдруг получится город, получится ковер, получатся мужчины и женщины в динамическом развитии, и Морелли как автор будет первым в мире, кто с удивлением обнаружит, что все обрело последовательность и связь.
763
*