(-16)
121
Красными чернилами и с очевидным удовольствием Морелли переписал в записную книжку конец стихотворения Ферлингетти:
(-36)
122
Медсестры сновали туда-сюда, они говорили о Гиппократе. Достаточно небольшого усилия, чтобы любой кусочек реальности сложился в блестящие стихи. Но зачем загадывать загадки Этьену, который уже достал свой блокнот и с живостью, одним росчерком рисовал белые двери, носилки, прислоненные к стенам и окнам, сквозь которые мягко струилась сероватая муть и виднелся скелет дерева, на ветвях которого сидели две голубки, по-буржуйски раздув зоб. Ему хотелось рассказать другой свой сон, было так странно, что все утро он никак не мог отделаться от того сна про хлеб, а тут раз, на углу бульвара Распай и бульвара Монпарнас, другой сон упал на него сверху, будто стена или, скорее, как будто он все утро был раздавлен стеной плачущего хлеба, и вдруг, как на кинопленке, которую крутят назад, стена с него поднимается, выпрямляясь одним движением, а он остается перед воспоминанием о другом сне.
— Как пожелаешь, — сказал Этьен, пряча блокнот. — Когда тебе придет в голову, спешить некуда. Я собираюсь прожить еще лет сорок, так что…
— Time present and time past[789], — процитировал Оливейра, — are both perhaps present in time future.[790] Предначертано, что сегодня все кончится стихами Т. С.[791] Я думал о сне, че, прости. Сейчас пойдем.
— Да, потому что со сном мы уже разобрались. Вот так носишься с чем-нибудь, носишься, а в конце концов…
— А на самом деле все дело в другом сне.
— Misere![792] — сказал Этьен.
— Я не рассказал тебе его по телефону, потому что в тот момент я его не помнил.
— Кроме того, все упиралось в шесть минут, — сказал Этьен. — В глубине души власть весьма мудра. Мы только и делаем, что обсераем их без конца, а они между тем знают, что делают. Шесть минут…
— Если бы я его в тот момент вспомнил, я бы вышел из той кабины и позвонил тебе из другой.
— Ладно, — сказал Этьен. — Давай рассказывай сон, а потом спустимся по лестнице и пойдем выпьем вина у Монпарно. Меняю твоего пресловутого старика на сон. То и другое вместе — перебор.
— Ты попал в самую точку, — сказал Оливейра, глядя на него с интересом. — Проблема в том, можно ли менять эти две вещи. Не далее как сегодня ты мне говорил: бабочка или Чан Кай-ши[793]? А может, меняя старика на сон, ты на самом деле меняешь сон на старика.
— По правде говоря, пропади оно все, и то и другое.
— Художник, — сказал Оливейра.
— Метафизик, — сказал Этьен. — Но мы вот тут стоим, а там медсестра задает себе вопрос, мы с тобой сон или парочка бродяг. Что произойдет? Если она станет нас выгонять, это будет медсестра, которая нас выгоняет, или сон, который выгоняет двоих философов, которым снится больница, где среди другого прочего есть один старик и одна взбесившаяся бабочка?
— Он был совсем простой, — сказал Оливейра, немного откинувшись на спинку скамейки и прикрыв глаза. — Так вот, там был только дом моего детства и комната Маги, и то и другое в одном сне. Я не помнил о нем, после того, как он мне приснился, я совершенно о нем забыл, а сегодня утром, когда я думал о сне про хлеб…
— Про хлеб ты уже рассказывал.
— Вдруг появился тот, другой, и тот, который про хлеб, полетел ко всем чертям, потому что их даже сравнить нельзя. Сон про хлеб мог мне явиться… Явиться, ну скажи пожалуйста, слово-то какое.
— Ты не должен стесняться этого слова, если это то, о чем я думаю.
— Ты подумал про мальчика, конечно. Ассоциация напрашивается сама собой. Но я не чувствую за собой никакой вины, че. Я его не убивал.
— Все не так просто, — сказал Этьен в замешательстве. — Пойдем навестим старика, хватит всяких идиотских снов.
— Пожалуй, я не смогу тебе его рассказать, — сказал Оливейра примирительно. — Представь, ты прилетаешь на Марс, а там какой-то тип просит рассказать тебя, что такое пепел. Примерно так.
— Мы идем к старику или не идем?
— Мне, в общем-то, все равно. Но раз уж пришли… Койка десять, кажется. Надо было ему принести чего-нибудь, глупо являться как мы, без всего. Ты мог бы подарить ему рисунок.
787
* «
788
790
793
*