(-138)
141
Не надо особенно углубляться в записи Морелли, чтобы понять: он имел в виду другое. Его намеки на глубинные слои Zeitgeist,[827] пассажи, где lo(gi)ca[828] кончает тем, что вешается на шнурках от ботинок, совершенно неспособная противостоять несообразностям, заложенным в ее законах, свидетельствуют о спелеологическом характере произведения. Морелли то уходит далеко вперед, то отступает, в открытую взламывая равновесие и принципы того, что он мог бы назвать нравственным пространством, так что вполне могло произойти (на самом деле этого не произошло, но ни в чем нельзя быть уверенным), что события, о которых он рассказывает, заняли пять минут и вместили период от битвы при Акциуме[829] до Австрийского Аншлюса (эти три «А», возможно, послужили отправной точкой для отбора и соединения именно этих исторических событий), или, например, человек, который нажимает кнопку звонка на улице Кочабамба, дом номер тысяча двести, переступает через порог и оказывается во дворе Менандро в Помпее. Все это было достаточно тривиальным, бунюэльским[830], и от членов Клуба не ускользнула главная ценность: это было настоящим подстрекательством, иносказанием, открывающим иной смысл вещей, более глубокий и более обнаженный. Благодаря этим упражнениям в эквилибристике, чрезвычайно похожим на те, что так ярко представляет нам Библия, Упанишады[831] и другие материи, напичканные тринитротолуолом шаманизма, Морелли доставлял себе удовольствие, придумывая литературу, которая по своим внутренним законам являлась миной, контрминой и насмешкой над всем и вся. Вдруг получалось так, что слова, сам язык, суперструктура стиля, семантика, психология и сама придуманность — все сшибало себя с ног убийственным харакири. Банзай! Вперед, к новому порядку, но без всяких гарантий: впрочем, всегда есть некая путеводная нить, которая ведет куда-то туда, за пределы книги, указывая на некое возможно или на некое наверно, кто знает, которые тут же вышибали из-под сего произведения окаменевший фундамент. Как раз это и приводило в отчаяние Перико Ромеро, которому была необходима определенность, заставляло дрожать от наслаждения Оливейру, будоражило воображение Этьена, Вонга и Рональда и заставляло Магу танцевать босой, держа по артишоку[832] в каждой руке.
Во время продолжительных обсуждений, обильно сдобренных кальвадосом и табаком, Этьен и Оливейра задавались вопросом: почему Морелли так ненавидел литературу и почему он ненавидел ее с позиций самой литературы, вместо того чтобы повторять «Exeunt» Рембо[833] или испробовать на собственном левом виске хваленую безотказность «кольта-32»? Оливейра склонялся к мысли, что Морелли угадывал сатанинскую природу любого письменного творчества (а какой еще она могла быть, если она всего лишь вспомогательная субстанция для того, чтобы мы проглотили gnosis, praxis и ethos[834] других людей, которые жили на самом деле или были выдуманы?). Внимательно изучив наиболее провокационные пассажи, он снова почувствовал особенный тон, в который были окрашены произведения Морелли. Прежде всего, в этой тональности можно было различить разочарование, за которым, однако, чувствовалось, что разочарование это относится не к обстоятельствам и событиям, о которых рассказывается в книге, а к манере рассказывать о них — Морелли скрывает это, как только можно, — но им пропитано все повествование. Устранение надуманного конфликта между содержанием и формой то и дело происходит по мере того, как старик отказывается от формального материала, используя его, впрочем, на свой манер; подвергнув сомнению свой инструментарий, он заодно счел негодным и все то, что он с его помощью произвел. То, о чем рассказывается в книге, никому не нужно, это ничто, потому что плохо рассказано, потому что рассказано как всегда рассказывают, — в общем, это литература. Не раз было так, что его переполняло раздражение, которое вызывают у автора собственные сочинения и вообще чьи бы то ни было. Очевидный парадокс состоял в том, что Морелли собирал воображаемые и четко сфокусированные эпизоды в самых разнообразных формах, пытаясь покорить их и решить все проблемы с помощью всевозможных средств, как писатель, который знает свое дело. Это не выглядело так, что он предлагал некую теорию, и не было в этом ничего такого, что вызывало бы могучую работу интеллекта, тем не менее написанное им с куда большей эффективностью, чем любое описание или любой анализ, разворачивало перед нами картину мира, глубоко прогнившего и, с его точки зрения, насквозь фальшивого, нападая на него не для того, чтобы разрушить, но сохранить, с убийственной иронией, которая угадывается за обезоруживающей откровенностью иных фрагментов, за жестко выстроенными эпизодами, за кажущимся ощущением литературной легкости, которые уже давно снискали ему славу среди читателей его рассказов и романов. Великолепная оркестровка мира, для тонкого слуха, в результате, упиралась в ничто; но вот тут как раз и начиналась тайна, потому что в то же самое время, несмотря на общий нигилизм произведения, интуиция пусть не сразу, но могла угадать, что не это было главным намерением Морелли, что виртуальное саморазрушение в каждом фрагменте книги — это поиски благородного металла среди пустой породы. Тут бы надо остановиться, чтобы не ошибиться дверью и не слишком умничать. Самые горячие споры Оливейры с Этьеном и были вызваны надеждой на то, что этого не произойдет, потому что оба страшно боялись впасть в ошибку и оказаться парочкой законченных кретинов, которые упорно стоят на том, что нечего городить вавилонскую башню, если в конечном итоге она никому не нужна. Западная мораль в такие минуты казалась им чем-то вроде сводни, которая подсовывала им одну за другой иллюзии, так или иначе за тридцать веков унаследованные, воспринятые и пережеванные. Это тяжело — перестать верить, что цветок может быть красив просто так, ни для чего; горько сознавать, что можно танцевать в полной темноте. Намеки Морелли на то, что знаки можно переменить на противоположные, мир можно увидеть в других и из других измерений, в качестве неизбежной подготовки к более чистому видению (все это в одном пассаже, блестяще написанном и одновременно пронизанном насмешкой и холодной иронией человека перед зеркалом), — эти намеки их раздражали, потому что протягивали им что-то похожее на надежду, за которую можно ухватиться, некое оправдание, одновременно лишая их уверенности и создавая невыносимую двойственность. Единственным утешением для них могло служить то, что сам Морелли жил в состоянии точно такой же двойственности, оркеструя произведение, первое настоящее звучание которого должно было представлять собой абсолютную тишину. И так они продвигались вперед, страница за страницей, то ругаясь, то восторгаясь, а Мага, уставшая в конце концов от иносказаний, сворачивалась в кресле, как котенок, глядя, как над шиферными крышами занимается рассвет, сквозь дым, заполняющий пространство между глазами и закрытым в бесполезно жаркую ночь окном.
827
Дух времени
829
*
830
*
833
* «