О чем бы ни рассказывала утром Талита, о радостном или гнетущем, Травелер упрямо и втайне от нее искал совпадений. Как могло быть, что совместная жизнь днем неизбежно превращалась в какой-то развод, в невыносимое одиночество во сне? Иногда бывало, что он был одним из действующих лиц во сне Талиты или образ Талиты появлялся в кошмарах Травелера. Но сами они этого не знали, надо было, чтобы другой проснулся и рассказал: «И тут ты хватаешь меня за руку и говоришь…» И Травелер вспоминал, что когда он во сне Талиты хватал ее за руку, в своем собственном сне он спал с лучшей подругой Талиты, или разговаривал с директором цирка «Звёзды», или плавал в заливе Мар-де-Плата. Присутствие собственного призрака в чужом сне низводило его самого до уровня рабочего материала, ничем не лучше, чем все эти манекены, незнакомые города, железнодорожные вокзалы, лестницы — все, что применялось в ночных видениях. Соединяясь с Талитой, словно ощупывая губами и пальцами ее лицо и волосы, Травелер чувствовал непреодолимый барьер, бесконечное расстояние, от которого даже любовь не могла спасти. В течение долгого времени он надеялся на чудо, вдруг однажды утром Талита расскажет свой сон, и это будет тот самый сон, который привиделся и ему. Он ждал такого сна, он подманивал его, старался вызвать, обращаясь ко всем аналогиям, какие только были возможны, выискивая хоть что-то похожее, что вдруг привело бы его к узнаванию. Только однажды, причем Талита не придала этому никакого значения, им приснился одинаковый сон. Талита рассказывала о какой-то гостинице, куда она пришла со своей матерью и куда можно было войти только со своим стулом. И тут Травелер вспомнил свой сон: гостиница без ванных комнат и он ходит по какому-то железнодорожному вокзалу с полотенцем в руках, ищет, где бы помыться. Он сказал ей: «Нам приснился почти один и тот же сон, мы были в гостинице без ванных комнат и без стульев». Талита рассмеялась: пора вставать, стыдно быть такими лентяями.
Травелер хоть и продолжал верить и надеяться, но все меньше и меньше. Сны приходили, но с разных сторон для каждого. Головы соприкасались, и в каждой из них поднимался занавес, за которым каждый видел свою сцену. Травелер с иронией подумал, что все это похоже на смежные залы в кинотеатре на улице Лаваль, и перестал надеяться. Он не верил, что произойдет то, чего он так ждет, и знал, что без веры оно уж точно не произойдет. Он знал, если не верить, не произойдет ничего, что должно произойти, да если и верить, тоже далеко не всегда.
(-100)
144
Фимиам, орфические гимны, мускус на первую пробу, да и на вторую… Здесь ты пахнешь сардониксом. А здесь хризопразом. А здесь, подожди. Подожди, вроде немного отдает петрушкой, но только чуть-чуть, совсем маленький кусочек на замшевой коже. А здесь ты пахнешь собой. Нет, правда, как странно, что женщина не может чувствовать свой запах, только мужчине дано чувствовать ее аромат. Вот здесь. Не шевелись, ты мне мешаешь. Ты пахнешь фруктовым желе, медом в коробочке из-под табака, водорослями, хотя это я уже много раз говорил. Водоросли тоже бывают разные, Мага пахла свежими водорослями, только что выброшенными на берег приливом. Или самой волной. Иногда запах водорослей смешивался с еще каким-то густым звучанием, и тогда я должен взывать к извращенности — извращенности, так, скажем, гортани, изыск лихорадочной дрожи, испытанной по велению всепобеждающей ночи, — чтобы приблизить свои губы к ее губам, коснуться кончиком языка легкого розового язычка пламени, мерцающего в темноте, как я сейчас делаю это с тобой, я медленно раздвигаю ее бедра, придвигаюсь к ней и вдыхаю ее бесконечно долго, чувствуя, как ее рука, хотя я не просил ее об этом, с силой отрывает меня от меня самого, так же как пламя, которое начинает пожирать смятую газету, отрывает от нее кусочки сверкающего топаза. И тут кончаются запахи, чудесным образом исчезают, и все становится вкусом, я впиваюсь в нее и чувствую, как ее жизненные соки стекают с моих губ, а дальше — падение в темноту, в primeval darkness,[843] в начало всех начал. Да, это так, в тот момент, когда мы почти становимся животными, когда мы так близко от низменных выделений и механизмов, их выделяющих, тогда и возникают перед нами образы начала и конца всего сущего, и здесь, во влажном гроте твоих каждодневных облегчений, дрожит Альдебаран, вспыхивают гены и созвездия, все от альфы до омеги, ракушка, растение, ребенок, реквием, милениум, Армагеддон[844], террамицин, ох, да замолчи же и не уносись бог весть куда со своими ничтожными образами и сменяющими друг друга отражениями. Какая тишина исходит от твоей кожи, какая это пропасть, где кружатся изумруды игральных костей, комары, и птица феникс, и кратеры вулканов…
844
*