— Мастурбатор ты, одним словом.
— Ну и что? А почему надо стыдиться мастурбации? Не бог весть какое искусство по сравнению с прочим, но в любом случае оно тоже идет от Бога, и для него тоже нужно единство времени, места и действия и прочие выкрутасы. В девять лет я мастурбировал под сенью дерева омбу[882], — по-моему, очень патриотично.
— Омбу?
— Одна из разновидностей баобаба, — сказал Оливейра. — Я доверю тебе одну тайну, если ты не расскажешь ее больше ни одному французу. Омбу — это не дерево, это просто трава.
— A-а, тогда ладно, тогда это не так серьезно.
— А как мастурбируют французские мальчики?
— Не помню.
— Прекрасно помнишь. У нас целые системы были. Молоточек, зонтичек… Сечешь? Я некоторые танго до сих пор не могу слышать, вспоминаю, как моя тетя играла на пианино, че.
— Не вижу связи, — сказал Этьен.
— Потому что ты не видишь пианино. Между пианином и стеной была ниша, и я туда прятался, чтобы заняться своим делом. Тетушка играла «Милонгиту»[883] или «Черные цветы»[884], что-то очень грустное, и это помогало мне в моих грезах о смерти и принесении меня в жертву. В первый раз, когда я запачкал паркет, это было ужасно, я подумал, что пятно никогда не отчистить. У меня не было даже носового платка. Я стащил с ноги чулок и стал тереть пол, как безумный. Тетушка играла «Пайанку», если хочешь, могу насвистеть, она такая печальная…
— В больнице не свистят. А тебе и так не слишком весело. Ты иногда бываешь отвратителен, Орасио.
— Я этого и добиваюсь, мальчик мой. Король умер, да здравствует король. Если ты думаешь, что из-за женщины… Омбу или женщина, по сути дела, все равно трава, че.
— Дешевка, — сказал Этьен. — Сплошная дешевка. Как в плохом кино, диалоги накручиваются на метры, мы это уже проходили. Стоп, второй этаж. Мадам…
— Сюда, — сказал медсестра.
— Мы так и не встретили аускультацию, — сообщил ей Оливейра.
— Не говорите глупостей, — сказала медсестра.
— Заметь, — сказал Этьен, — сначала тебе не дает покоя сон о плачущем хлебе, потом тебе удается задолбать всех вокруг, а теперь у тебя даже шутки не получаются. Почему бы тебе не убраться куда-нибудь за город на время? У тебя и правда лицо как с картины Сутина[885], братишка.
— По сути дела, — сказал Оливейра, — тебя достает, что я роюсь в твоем барахле и вытаскиваю твои комплексы, твои тридцать три несчастья и еще то, что ты из чувства братской солидарности вынужден таскаться со мной по Парижу на следующий день после похорон. Друг в печали, надо его отвлечь. Друг звонит, надо его утешить, друг говорит о больнице, ладно, придется тащиться.
— Сказать по правде, — произнес Этьен, — ты интересуешь меня все меньше и меньше. С кем надо побыть, так это с бедной Люсией. Ей это действительно необходимо.
— Ошибаешься, — сказал Оливейра, садясь на скамейку. — У Маги есть Осип, есть на что отвлечься, Гуго Вольф и всякое такое. У Маги есть своя внутренняя личная жизнь, мне много времени понадобилось, чтобы это понять. А вот я, наоборот, я пуст и обладаю неограниченной свободой, чтобы мечтать и бродить где хочу. Все игрушки поломаны, никаких проблем. Дай огоньку.
— В больнице нельзя курить.
— We are the makers of manners,[886] че. Это очень полезно для аускультации.
— Палата Шоффар здесь, — сказал Этьен. — Не будем же мы сидеть на этой скамейке целый день.
— Подожди, я докурю.
(-123)
ПРИМЕЧАНИЯ
Роман Кортасара «Игра в классики» («Rayuela») первым изданием вышел в 1963 году в Буэнос-Айресе.
Вероятно, то, что книга Хулио Кортасара, жившего тогда в Париже, впервые увидела свет именно в Аргентине, в данном случае отнюдь не случайность. Аргентинская ностальгическая нота, хотя и скрываемая иронией, ерничеством, «штукачеством», звучит во многих главах романа. («Без юмора моя книга скорее всего была бы просто невыносимой», — скажет автор позже. А незадолго до смерти, уже подводя итоги, в одном из интервью признается: «Я рад, что написал такой роман, как „Игра в классики“».)
Сама тема «двух берегов», Старого и Нового Света, присутствует практически во всех произведениях Кортасара. Писателю довелось жить по обе стороны Атлантики.
Книгу рассказов, написанных в Аргентине в середине 40-х годов и сохранившихся в архиве Кортасара, писатель озаглавил «Другой берег». В те годы Хулио Кортасар обдумывал планы своего отъезда во Францию, и родина («перонистская Аргентина») была для него уже «другим берегом». Уезжая в 1951 году, он думал, что сжигает за собой все мосты. Но в романе 1963 года главам, посвященным Буэнос-Айресу, живущий в Париже Кортасар дает название «С этой стороны». И тем самым подтверждает (что было для него чрезвычайно важно): он — писатель аргентинский. (Позже, в романе «62. Модель для сборки», Кортасар сделал одним из героев свое alter ego — аргентинского писателя Калака, живущего в Европе.) Подтверждает он это и использованием в романе лунфардо — языка жителей Буэнос-Айреса, богатого всяческими словесными играми. (Не знаю, знал ли Кортасар, как переводится на русский язык название его романа, — в России «Игра в классики» вышла первым изданием в 1986 году, уже после смерти автора. Но если бы знал, то как человек, любящий игры со словами, остался бы, скорее всего, доволен переводом, поскольку по-русски это название допускает двойное прочтение…)
882
*
883
* «