— Для самой себя, — повторила Берт Трепа голосом попугая, поразительно похожим на голос господина, который ее представлял.
— Если нет, то для кого? — сказал Оливейра, вспрыгивая на сцену так ловко, будто все это происходило во сне. — Настоящий артист говорит только со звездами, как сказал Ницше.
— Кто вы, месье? — вдруг вскинулась Берт Трепа.
— О, тот, кто интересуется различными проявлениями… — Он мог без конца нанизывать слова одно за другим, его обычное занятие. Надо было еще немного постоять тут, немного побыть с ней. Он сам не знал зачем.
Берт Трепа слушала по-прежнему с несколько отсутствующим видом. С трудом выпрямившись, она оглядела зал, потом софиты.
— Да, — сказала она. — Уже поздно, мне пора домой. — Она сказала это самой себе, и слова прозвучали как наказание или что-то вроде того.
— Не откажите в удовольствии проводить вас немного, — попросил Оливейра с учтивым поклоном. — Конечно, если вас не ждет кто-нибудь в гардеробе или У входа.
— Никто не ждет. Валантэн ушел сразу же после вступительного слова. А как вам показалось вступление?
— Любопытно, — сказал Оливейра, чем дальше, тем больше убеждаясь, что все это ему снится и что сон ему нравится.
— Валантэн мог бы сделать его гораздо лучше, — сказала Берт Трепа. — И мне кажется, с его стороны было отвратительно… да, отвратительно… уйти и оставить меня, как ненужный хлам.
— Он говорил о вас и вашем творчестве с таким восхищением.
— За пятьсот франков он способен говорить с восхищением даже о дохлой рыбе. Пятьсот франков! — повторила Берт Трепа, погружаясь в раздумья.
«Я похож на идиота», — подумал Оливейра. Если сейчас попрощаться и вернуться в партер, она, может, и не вспомнит о том, что он заговорил с ней. Но артистка уже снова смотрела на него, и Оливейра увидел, что она плачет.
— Валантэн — негодяй. Да все они… было больше двухсот человек, вы же видели, больше двухсот. Для первого исполнения это необыкновенно много, вам не кажется? И все заплатили за билет, вы же не думаете, что мы раздавали билеты бесплатно. Больше двухсот, а остались только вы, Валантэн ушел, я…
— Бывает, что отсутствие зрителей и есть подлинный триумф, — произнес Оливейра нечто несусветное.
— Но почему они ушли? Вы видели, как они уходили? Я же говорю, больше двухсот, причем уважаемые люди, я уверена, что видела мадам Рош, доктора Лакура, Монтелье, преподавателя, скрипача, обладателя последнего Гран-при… Думаю, им не слишком понравилась «Павана» и потому они ушли, вам не кажется? Поэтому они и ушли еще до моего «Синтеза», так и есть, я сама видела.
— Разумеется, — сказал Оливейра. — Должен сказать, «Павана»…
— Никакая она не павана, — сказала Берт Трепа. — Сплошное дерьмо. Во всем виноват Валантэн, меня предупреждали, что Валантэн спит с Аликс Аликсом. Но почему, молодой человек, я должна расплачиваться за какого-то педераста? У меня золотая медаль, я могу показать вам, что обо мне писали, какой триумф был у меня в Гренобле, в Пюи…[262]
Слезы стекали ей за воротник и таяли в мятых кружевах и в складках пепельно-серой кожи. Она взяла Оливейру под руку, вся сотрясаясь от рыданий. Дело шло к истерике.
— Почему бы нам не взять ваше пальто и не пойти куда-нибудь? — торопливо произнес Оливейра. — На свежем воздухе вам станет лучше, мы могли бы выпить чего-нибудь, для меня было бы истинным…
— Выпить чего-нибудь, — повторила Берт Трепа. — Золотая медаль.
— Что ж, как хотите, — не совсем впопад сказал Оливейра. Он сделал движение, чтобы освободиться, но артистка сжала его руку и придвинулась ближе. На Оливейру пахнуло запахом концерта с примесью нафталина и ладана (а также мочи и дешевого лосьона). «Сначала Рокамадур, теперь Берт Трепа, поверить невозможно». «Золотая медаль», — повторяла пианистка, глотая слезы. У нее вдруг вырвалось бурное рыдание, и она затряслась всем телом, будто взяла аккорд прямо в воздухе. «Как всегда…» — пронеслось в голове у Оливейры, который понапрасну пытался уйти от собственных ощущений, бросившись в какую-нибудь реку, естественно метафизическую. Не противясь, Берт Трепа позволила ему отвести себя к софитам, откуда на них смотрела капельдинерша, с фонариком в одной руке и шляпой с перьями в другой.
— Вам нехорошо, мадам?
— Это от волнения, — сказал Оливейра. — Сейчас все пройдет. Где ваше пальто?
Среди нагромождения каких-то досок, хромоногих столов, между арфой и вешалкой стоял стул, с которого свисал зеленый плащ. Оливейра помог одеться Берт Трепа, которая стояла опустив голову, но уже не плакала. Через маленькую дверь по темному коридору они вышли на ночной бульвар. Моросил дождь.