— Он наверняка растопил камин, — сказала Берт Трепа. — Сегодня не так уж холодно, но огонь — друг артиста, вам не кажется? Вы ведь подниметесь выпить рюмочку с Валантэном и со мной?
— О нет, сеньора, — сказал Оливейра. — Никоим образом, для меня и так большая честь проводить вас домой. И, кроме того…
— Не будьте таким скромником, юноша. А вы ведь еще юноша, не так ли? Это заметно по вашей руке, например… — Ее пальцы чуть вцепились в его куртку. — Я выгляжу старше своих лет, вы понимаете, жизнь артиста…
— Ну что вы, — сказал Оливейра. — Что касается меня, мне уже за сорок, так что вы мне льстите.
Слова вылетали сами собой, что-то ведь надо было говорить, положение было критическим. Повиснув у него на руке, Берт Трепа вспомнила прежние времена, то и дело прерываясь на середине фразы, видимо продолжая производить подсчеты в уме. Порой она тайком ковыряла в носу, кося глазом на Оливейру; чтобы засунуть палец в нос, она быстро снимала перчатку, делая вид, что у нее чешется ладонь, почесывала ее другой рукой (после того, как деликатно освобождала от нее руку Оливейры) и, подняв палец профессиональным движением пианистки, секунду ковыряла в носу. Оливейра делал вид, что смотрит в другую сторону, и когда он поворачивал голову, Берт Трепа уже снова висела у него на руке, а ее руки были в перчатках. Так они шли под дождем, разговаривая о разных вещах. Идя вдоль Люксембургского сада, они говорили о том, что жизнь в Париже с каждым днем все труднее, что конкуренция невозможная, молодые наступают на пятки, и это тем более оскорбительно, что у них нет никакого опыта, что публика безнадежно больна снобизмом, обсудили, сколько стоит бифштекс на рынке Сен-Жермен и на улице Бюси, только там достойные люди могут купить хороший бифштекс за разумную цену. Два или три раза Берт Трепа любезно осведомлялась у Оливейры, чем он занимается, о его надеждах и особенно о неудачах, но прежде, чем он успевал ответить, беседа резко сворачивала на необъяснимое исчезновение Валантэна, на ошибку, которую она совершила, исполнив «Павану» Аликс Аликса, и все из-за своей слабости к Валантэну, однако так она поступает в последний раз. «Педераст, — прошептала Берт Трепа, и Оливейра почувствовал, как ее пальцы вцепились в его куртку. — Из-за всего этого свинства я вынуждена играть какое-то дерьмо, которое ни уму ни сердцу, в то время как пятнадцать моих произведений ждут исполнения…» Тут она остановилась, не обращая внимания на дождь, безмятежно спокойная в своем плаще (зато Оливейре дождь стал затекать за воротник куртки, и от воротника, который был не то из кролика, не то из крысы, жутко понесло, как от клетки в зоопарке, в дождь всегда так, ничего не поделаешь), она же стояла и смотрела на него, словно в ожидании ответа. Оливейра вежливо улыбнулся и слегка потянул ее в сторону улицы Медичи.
— Вы слишком скромны и слишком скованны, — говорила Берт Трепа. — Расскажите о себе, ну же, давайте. Вы, должно быть, поэт, правда? Ах, Валантэн тоже, когда мы были молодые… «Ода сумеркам», какой успех в «Меркюр де Франс». Открытка от Тибоде,[268] я помню ее так, будто она пришла сегодня утром. Валантэн плакал, лежа на кровати, он, когда плачет, всегда ложится на кровать ничком, так трогательно.
Оливейра попытался представить себе Валантэна, который плачет, лежа на кровати ничком, но Валантэн, которого он видел, был маленький и красный, как краб, на самом деле он видел Рокамадура, который плачет, лежа на кровати ничком, а Мага пытается вставить ему свечку, Рокамадур сопротивляется и выгибается дугой, чтобы не подставлять свою попку неловким рукам Маги. Старику, сбитому машиной, тоже, наверное, вставили свечу, какая-то невероятная форма лечения нынче в моде, надо будет обдумать с философской точки зрения эти притязания ануса — его возвеличили до положения еще одного рта, чего-то, что уже не довольствуется функцией выделения, это что-то поглощает и проглатывает ароматизированные аэродинамические розово-зелено-белые боеприпасы. Однако Берт Трепа не дала ему сосредоточиться, она снова спросила Оливейру о его жизни, сжав его руку своей рукой, потом обеими руками и глядя на него так, словно была молодой девушкой, — такое, да еще среди ночи, вызвало у него дрожь. Значит, он аргентинец, который живет в Париже, пытаясь… Так что же он пытается здесь делать? Довольно трудно объяснить это вот так, с ходу. Он ищет здесь…
— Красоту, восторг, золотую ветвь,[269] — сказала Берт Трепа. — Не говорите ничего, я знаю все, что вы мне скажете. Я тоже несколько лет назад приехала в Париж из По,[270] за золотой ветвью. Я ничего не умела, была совсем юной, я была… А как вас зовут?
269
*