— Оливейра.
— Оливейра… Оливы, Средиземноморье… Я тоже с юга, мы — люди стихийные, мы оба с вами — дети бога Пана. Не то что Валантэн, он из Лилля. Северные люди холодные, расчетливые, как Меркурий. Вы верите в Великое Делание?[271] Фульканелли, вы меня понимаете… Не говорите ничего, я и так вижу, вы из посвященных. Возможно, вы еще не реализовали себя в той степени, в какой вы этого стоите, тогда как я… Взять хотя бы, к примеру, «Синтез». Все, что говорил Валантэн, верно, радиоэстезиология помогла мне увидеть родство двух великих душ, и, думаю, это ясно показано в самом произведении. Или нет?
— О да.
— У вас сильная карма, это чувствуется сразу же… — Крепко сжав его руку, артистка вознеслась в медитации, прижавшись для этого самым тесным образом к Оливейре, который едва сопротивлялся, пытаясь хотя бы перевести ее через площадь, чтобы попасть на улицу Суффло.
«Если меня увидят Этьен или Вонг, это будет черт знает что, — подумал Оливейра. — А почему мне должно быть важно, что подумают Этьен или Вонг, — после метафизических рек вперемежку с закаканными подгузниками будущее уже вряд ли имеет какое-то значение. Все выглядит так, будто меня в Париже вообще нет, но при этом я, как это ни глупо, с большим вниманием отношусь к тому, что со мной происходит, меня раздражает эта несчастная старуха, которая что-то городит о своей печали, ее тяжеленная ручища, а перед этим — ее павана и абсолютно бездарный концерт. Я хуже половой тряпки, хуже перепачканных подгузников, если говорить правду, у меня нет ничего общего с самим собой». Ему оставалось только одно, в этот час, под дождем, у него, тесно спаянного с Берт Трепа, оставалось только это ощущение, словно последнее освещенное окно в огромном доме, где один за другим погасли все остальные окна, ему стало казаться, что он — это уже не он, настоящий он где-то ждет, а тот, кто тащит по улицам Латинского квартала старую истеричку, возможно нимфоманку, — скорее всего его doppelgänger,[272] в то время как другой, другой… «Ты остался там, в квартале Альмагро?[273] Или ты утонул во время путешествия, в постелях проституток, в своих великих экспериментах, среди пресловутого необходимого беспорядка? Все это звучит мне в утешение, так удобно верить в избавление, хотя я уже мало в это верю, должно быть, когда тебя собираются повесить, веришь до последней минуты — вот-вот произойдет нечто, землетрясение, например, или веревка дважды оборвется и его вынуждены будут помиловать, или губернатор позвонит, или случится мятеж и его освободят. Похоже, еще немного, и старуха начнет расстегивать на мне штаны».
Но Берт Трепа была поглощена рассказами о себе и наставлениями ему, с большим энтузиазмом поведав о своей встрече с Жермен Тайефер[274] на Лионском вокзале, которая сказала ей, что «Прелюдия к апельсиновым ромбам» чрезвычайно интересна и она поговорит с Маргерит Лонг,[275] чтобы та включила ее в свой концерт.
— Успех был бы обеспечен, сеньор Оливейра, это было бы посвящением. Но все эти импресарио, вы же знаете, бессовестные тираны, даже лучшие исполнители становятся их жертвами… Валантэн считает, что кто-то из молодых пианистов, не слишком подверженный мукам совести, может, и мог бы… Впрочем, они губят и молодых, и стариков, они все в одной шайке.
— Может быть, вы могли бы сами, в следующем концерте…
— Я больше не хочу быть исполнителем, — сказала Берт Трепа, пряча лицо, хотя Оливейра и сам старался на нее не смотреть. — Это стыдно — выходить на сцену, чтобы исполнять собственные сочинения, хотя в действительности мне бы следовало стать музой, вы понимаете меня, я должна была бы вдохновлять исполнителей, а они просить меня, чтобы я позволила им исполнить мои произведения, умолять меня, да, именно умолять. И я бы согласилась, потому что я верю, мои произведения — это искра, которая разожжет в публике чувства, и здесь, и в Соединенных Штатах, и в Венгрии… Да, я бы согласилась, но прежде они должны были бы прийти ко мне и просить меня оказать им эту честь — исполнять мою музыку.
Она с чувством сжала руку Оливейры, который неизвестно почему решил пойти по улице Сен-Жак и теперь старательно тащил за собой артистку. Порывистый ледяной ветер швырял им в лицо капли дождя, но Берт Трепа, казалось, совершенно не трогали капризы погоды, и, повиснув на руке Оливейры, она продолжала бормотать, время от времени перемежая свое многословие икотой или коротким смешком, то презрительным, то насмешливым. Нет, она живет не на улице Сен-Жак. Нет, но это совершенно не важно, где она живет. Она готова бродить так всю ночь, больше двухсот человек было на исполнении «Синтеза».
271
*
273
*