— Валантэн будет беспокоиться, если вас долго не будет, — сказал Оливейра, пытаясь придумать, что бы такое сказать, и заставить вырулить в нужном направлении этот шар в корсете, похожий на ежа, который не обращает внимания на дождь и ветер. В результате долгих препирательств удалось выяснить, что Берт Трепа живет на улице Эстрапад. Оливейра, почти совсем запутавшись, стряхнул с век капли дождя свободной рукой и огляделся, подобно какому-нибудь герою Конрада на носу корабля. Ему вдруг захотелось рассмеяться (пустой желудок сводило, мышцы одеревенели, он был жалок и не похож на себя, если рассказать про это Вонгу, тот не поверит). Не над Берт Трепа, которая продолжала рассказ о том, как ее чествовали в Монпелье и в По, время от времени упоминая о золотой медали. Ни над собственной глупостью, которую он совершил, предложив ей свое общество. Он и сам толком не мог понять, почему возникло это желание смеяться, шедшее откуда-то издалека, из прежних времен, и не сам концерт был тому причиной, хотя смехотворней этого концерта не было ничего на свете. Это была радость, что-то вроде физической формы радости. В это трудно было поверить, но то была радость. Ему хотелось смеяться от удовольствия, чистого, чарующего и необъяснимого удовольствия. «Я, видимо, схожу с ума, — подумал он. — Должно быть, заразился от этой чокнутой, которая висит у меня на руке». Для радости не было ни малейшего повода, подошвы у него промокли, и вода хлюпала в ботинках, а также лилась за воротник, Берт Трепа все тяжелее повисала у него на руке и периодически вздрагивала, сотрясаемая рыданием всякий раз, стоило ей упомянуть Валантэна, она вздрагивала и сотрясалась рыданием, что-то вроде условного рефлекса, что никоим образом не могло вызвать радость ни у кого, даже у сумасшедшего. А Оливейре хотелось расхохотаться, пока он, бережно поддерживая Берт Трепа, тихонько вел ее на улицу Эстрапад, к дому номер четыре, и не было ни одного разумного довода, чтобы представить себе такое, а тем более понять, тем не менее все так и было, он вел Берт Трепа к дому номер четыре по улице Эстрапад, стараясь, чтобы она, по мере возможности, не ступила в лужу или чтобы не попала под водопад, низвергавшийся с карниза на углу улицы Клотильды. Недавнее предложение пропустить рюмочку у нее дома (вместе с Валантэном) не вызывало у Оливейры никакого отторжения, придется отбуксировать артистку на пятый или шестой этаж, потом войти в комнату, где Валантэн скорее всего не разжигал камин (но где будет божественная саламандра, бутылка коньяку, где можно будет снять ботинки и согреть ноги у огня и говорить об искусстве, о золотой медали). И возможно, в какую-нибудь другую ночь он еще раз заглянет в дом Берт Трепа и Валантэна, прихватив с собой бутылочку вина, и составит им компанию, чтобы поддержать их немного. Все равно что навестить того старика в больнице, пойти куда-то, куда до сих пор не приходило в голову ходить, — в больницу или на улицу Эстрапад. Но еще до этой радости, до того, как ужасно свело желудок, возникло ощущение, будто чья-то рука, обосновавшись где-то внутри, под кожей, начала свою сладкую пытку (надо будет спросить у Вонга про руку где-то внутри, под кожей).
— Дом номер четыре, так?
— Да, вот этот дом с балконом, — сказала Берт Трепа. — Постройка восемнадцатого века. Валантэн говорит, что на пятом этаже жила Нинон де Ланкло.[276] Он столько лжет. Нинон де Ланкло. О да, Валантэн постоянно лжет. Дождь почти перестал, правда?
— Немного утих, — согласился Оливейра. — Давайте перейдем здесь, если не возражаете.
— Соседи, — сказала Берт Трепа, бросив взгляды в сторону кафе на углу улицы. — Ну конечно, старуха из восьмой квартиры… Вы не представляете, сколько она пьет. Вон она, за угловым столиком. Смотрит на нас, а завтра, увидите, пойдут кривотолки…
— Пожалуйста, сеньора, — сказал Оливейра. — Осторожней, здесь лужа.
— О, я ее знаю, и хозяина дома тоже. Это из-за Валантэна они меня ненавидят. Валантэн, надо вам сказать, несколько раз устраивал им… Он терпеть не может старуху из восьмой квартиры, и однажды, когда он поздно возвращался пьяный в стельку, он вымазал ей дверь кошачьими какашками, сверху донизу, все разрисовал… Никогда не забуду, какой разразился скандал…