— Теперь пока не устанет, — сказала Мага. — Придурок.
Наверху продолжали стучать. Мага сердито выпрямилась и сделала звук еще тише. Прозвучали восемь или девять аккордов, пиццикато, и удары послышались снова.
— Не может быть, — сказал Грегоровиус. — Совершенно невозможно, чтобы ему было слышно.
— Ему слышнее, чем нам, в этом-то вся и беда.
— Не дом, а ухо Диониса.[303]
— Чье ухо? Чтоб ему пусто было, прямо во время адажио. Все стучит и стучит. Рокамадур может проснуться.
— Так, может, лучше…
— Нет, я не хочу. Пусть хоть потолок обвалится. Я бы поставила пластинку Марио дель Монако,[304] чтоб его проучить, жаль, у меня нет ни одной. Он кретин и свинья.
— Люсия, — мягко сказал Грегоровиус, — уже за полночь.
— Музыка всегда вовремя, — проворчала Мага. — Съеду я из этой комнаты. Тише уже нельзя, мы ничего не услышим. Подождите, прослушаем еще раз последний кусок. Не обращайте на него внимания.
Стук прекратился, и какое-то время квартет благополучно двигался к финалу, не слышно было даже сопения Рокамадура. Мага вздохнула, почти что припав ухом к граммофонной трубе. Снова послышались удары.
— Ну что за идиот, — сказала Мага. — И вот так всегда.
— Не упрямьтесь, Люсия.
— А вы не будьте дураком. Меня тошнит от них, я бы их всех вытолкала взашей. А если мне хочется послушать Шёнберга, если на одну минуту…
Она заплакала, с последним аккордом резким движением сняла с пластинки иглу, и поскольку она была совсем близко от Грегоровиуса, когда она наклонилась, чтобы выключить граммофон, как-то само собой вышло, что он взял ее за талию и посадил к себе на колени. Он погладил ее по голове, отвел волосы от лица. Мага судорожно всхлипывала и кашляла, дыша на него табаком.
— Бедненькая, бедненькая Люсия, — приговаривал Грегоровиус, лаская ее. — Никто-то ее не любит, никто на свете. Все так плохо обращаются с бедняжкой Люсией.
— Глупый, — сказала Мага, глотая слезы благоговения. — Я плачу не потому, что мне хочется плакать, и уж совсем не для того, чтобы меня утешали. Бог ты мой, ну и коленки у вас, острые, как ножницы.
— Посидите еще немного, — умоляюще сказал Грегоровиус.
— Больше не хочется, — сказала Мага. — Да что же это, он все стучит и стучит, идиот несчастный?
— Не обращайте внимания, Люсия. Бедненькая…
— Да говорю же вам, он никак не перестанет стучать, это невыносимо.
— Пусть себе стучит, — переменил тональность Грегоровиус.
— Но вы сами только что возмущались, — сказала Мага, рассмеявшись ему в лицо.
— Ради бога, если бы вы знали…
— Да я и так все знаю, но будьте спокойны, Осип, — сказала Мага, которая вдруг что-то поняла, — этот тип стучит не из-за музыки. Мы можем поставить другую пластинку.
— Боже мой, не надо.
— Но разве вы не слышите, что он продолжает стучать?
— Я поднимусь и набью ему морду, — сказал Грегоровиус.
— Давайте, — поддержала его Мага, вскакивая с его колен и освобождая ему проход. — Скажите ему, что нет у него таких прав — будить людей в час ночи. Идите, поднимитесь к нему, его дверь налево, к ней ботинок прибит.
— К двери прибит ботинок?
— Да, старик совершенно спятил. Ботинок и кусок зеленого аккордеона. Так что же вы не идете?
— Не думаю, что стоит это делать, — устало сказал Грегоровиус. — Это все не то, бесполезно все. Люсия, вы не поняли, что… Да что же это такое, в конце-то концов, перестанет он стучать или нет?
Мага отошла в угол комнаты, сняла висевшую на стене метелку, как показалось Грегоровиусу, и изо всех сил стукнула ручкой метлы в потолок. Наверху воцарилась тишина.
— Теперь можем слушать что хотим, — сказала Мага.
«Я вот спрашиваю себя…» — подумал Грегоровиус, чувствуя, что страшно устал.
— Например, — сказала Мага, — сонату Брамса. Как чудесно, что ему надоело стучать. Подождите, я найду пластинку, она должна быть где-то здесь. Ничего не вижу.
«А если Орасио за дверью, — продолжал думать свое Грегоровиус. — Сидит себе на лестничной площадке, прислонившись к двери, и все слышит. Подобно рисунку на картах таро, который можно переворачивать и так и сяк, многогранник, где каждая грань и каждая сторона имеют свой смысл, по отдельности ничего не значащий, но в сочетании являющий собой глубинное осмысление, откровение. Вот так и Брамс, и я, и стук в потолок, и Орасио: все это медленно движется к своему объяснению. Впрочем, все бесполезно». Он подумал, а что произойдет, если он попытается еще раз обнять Магу в темноте. «Но ведь он там и все слышит. Может, даже получает удовольствие оттого, что слушает нас, порой он бывает отвратителен». Орасио внушал ему страх, но он не признавался себе в этом.
303
*