— Старик опять стучит, — сказала Мага.
— Может, он дверью хлопнул, — сказал Грегоровиус.
— В этом доме в квартирах только одна дверь. Просто он спятил, это точно.
Оливейра надел тапочки и сел в кресло. Мате был превосходный, горячий и очень горький. Наверху стукнули два раза, но не слишком сильно.
— Он бьет тараканов, — предположил Грегоровиус.
— Нет, он вошел в раж и решил не давать нам спать. Орасио, поднимись и поговори с ним.
— Поднимись сама, — сказал Оливейра. — Не знаю почему, но тебя он боится больше, чем меня. По крайней мере, он не вытаскивает на свет божий ксенофобию,[328] апартеид и прочую сегрегацию.
— Если я пойду, то наговорю ему такого, что он побежит за полицией.
— В такой-то дождь? Найди к нему подход, похвали украшение на двери, напомни о том, что ты мать. Давай сходи, послушайся меня.
— Мне не хочется, — сказала Мага.
— Иди, детка, — тихо сказал Оливейра.
— Почему ты хочешь, чтобы я ушла?
— Чтобы сделать себе приятное. Вот увидишь, он больше не будет.
Стукнули два раза. Потом еще раз. Мага встала и вышла из комнаты. Орасио пошел за ней, а когда убедился, что она поднимается по лестнице, включил свет и посмотрел на Грегоровиуса. Потом указал на кровать. Спустя минуту он погасил свет, а Грегоровиус вернулся в кресло.
— Представить себе невозможно, — сказал Осип, хватаясь в темноте за бутылку каньи.
— Вот именно. Невозможно, неизбежно и все такое прочее. Старик, давай обойдемся без некрологов. Меня не было в этой комнате всего один день, и этого оказалось достаточно, чтобы произошли такие ужасные вещи. Но, в конце концов, одно убыло, другое прибыло.